Жизнь (биография). Сергей донатович довлатов биография Отъезд в Таллин и крушение надежд

Сергей Довлатов - советский и американский писатель и журналист, считавшийся в Советском Союзе запрещенным. Но на сегодняшний день сразу четыре произведения автора входят в 100 книг, рекомендованных Министерством образования России для самостоятельного чтения. Довлатов считается самым читаемым советским автором второй половины XХ столетия, а его произведения разобрали на цитаты.

Сергей родился в Уфе в театральной семье. Отец Донат Мечик был режиссером-постановщиком, мама Нора Довлатова играла на сцене, а с возрастом стала корректором в издательстве. Для родителей будущего писателя столица Башкирии не была родным городом: туда семью эвакуировали с началом войны. Через 3 года родители вернулись в Ленинград, где и прошли детство и юность Довлатова. Вскоре Донат и Нора расстались.

Сережа с детства слыл мечтательным мальчиком. Довлатов тяготел к гуманитарным наукам. В 1952 году стихи одиннадцатилетнего мальчика впервые напечатали в газете "Ленинские искры". По словам автора, три сочинения он посвятил животным, а четвертое - . В юношеские годы страстно увлекался творчеством .

После школы Сергей поступил в местный университет на филологический факультет, отделение финского языка. В этом вузе молодой человек продержался два с половиной года, после чего был отчислен за неуспеваемость. В студенческие годы друзьями будущего литератора стали начинающие поэты Евгений Рейн, Анатолий Найман, .

Отчисленного студента тут же призвали в армию. Молодой человек по распределению попал в войска системы охраны исправительно-трудовых лагерей на севере Коми АССР. Увиденное произвело неизгладимое впечатление на юношу и впоследствии укрепило диссидентские настроения писателя.

Отслужив положенные годы, Довлатов вновь становится студентом Ленинградского университета, на этот раз выбрав факультет журналистики.

Первой газетой молодого репортера стала питерская "За кадры верфям". Писательского опыта Довлатов набирался в общении с молодыми коллегами из группы прозаиков "Горожане", куда входили В. Марамзин, И. Ефимов, Б. Вахтин. В должности личного помощника Сергей трудился под руководством советской писательницы Веры Пановой.

В конце 60-х годов Довлатов по-прежнему находился в поисках собственного пути, поэтому принял приглашение от знакомых и стал сотрудником Комбината живописно-оформительского искусства. Сергей Довлатов освоил специальность камнереза, которая позволяла литератору неплохо зарабатывать.

Затем Сергей отправился в Прибалтику и служил в изданиях "Советская Эстония", "Моряк Эстонии" и "Вечерний Таллинн". Правда, стоит отметить, что ради таллинской прописки Сергей несколько месяцев трудился кочегаром. В Михайловском (Псковская область) Довлатов провел два экскурсионных летних сезона. В музее-заповеднике Сергей Донатович подрабатывал экскурсоводом.

Позднее мужчина вернулся в родной Ленинград и в 1976 году в течение полугода сотрудничал с молодежным журналом "Костер". В середине 70-х годов популярность детского издания распространялась далеко за пределы Северной столицы. Главный редактор Святослав Сахарнов благоволил детским писателям Виктору Голявкину, а также многим "взрослым" авторам, среди которых были Евгений Рейн, и даже опальный Иосиф Бродский. Сергей Довлатов напечатал только один рассказ в "Костре", и то оценил эту работу скептически.

К концу 70-х годов у Довлатова уже накопилось немало рассказов и повестей, которые были напечатаны за границей в эмигрантских периодических изданиях. Когда этот факт всплыл наружу, за Довлатовым начало охоту КГБ. Нашелся повод посадить писателя в спецприемник - за мелкое хулиганство. После этого в 1978 году Сергею пришлось уехать в Соединенные Штаты.

В Нью-Йорке журналист стал главным редактором еженедельной газеты "Новый американец", работал на радиостанции, а также продолжал сочинять собственные произведения. Новая родина дала писателю и богатство, и известность, и популярность, и интересную работу, но до последних дней Довлатов скучал по России и если бы дожил до развала СССР, то, скорее всего, вернулся бы домой.

Литература

Писать прозу Сергей Довлатов начал еще в армии. Но журналы и газеты отвергали сочинения автора, поэтому писателю пришлось печататься в "Самиздате", а также эмигрантских журналах "Континент", "Время и мы" и других.

Подобную практику в СССР, мягко говоря, не приветствовали. Довлатова исключили из Союза журналистов, то есть Довлатов уже не мог работать по специальности, а набор первой книги "Пять углов" эстонское издательство "Ээсти Раамат" полностью уничтожило по требованию КГБ. Длительный период творческой биографии Сергей Довлатов не мог реализоваться как писатель.

А вот когда Сергей Донатович уехал в Америку, там рассказы автора стали печатать один за другим. В 1977 году издательство "Ардис" выпустило роман писателя "Невидимая книга" на русском языке. Первая публикация в эмиграции заставила Сергея Довлатова воспрянуть духом и поверить в себя. Благодаря престижным журналам Partisan Review и The New Yorker Довлатов добился большого признания читателей. Поэтому началось издание и полноформатных книг.

Первым произведением о жизни в Америке, написанным и изданным за рубежом, стала повесть "Иностранка". В книге речь пошла о буднях русской эмиграции третьей волны. Главная героиня Маруся Татарович без видимых на то причин поддалась веянию времени и уехала из СССР за лучшей долей в Нью-Йорк. На новом месте женщина начинает встречаться с латиноамериканцем Рафаэлем, жизнь героини протекает также бессмысленно и хаотично, как на родине.

Популярными оказались повести, романы и сборники новелл "Чемодан", "Наши", "Компромисс", "Соло на ундервуде: Записные книжки" и "Зона: Записки надзирателя".

За 12 лет эмиграции из-под пера писателя вышла дюжина книг, которые имели успех в США и Европе, а российские читатели знакомились с этими произведениями благодаря авторской передаче "Писатель у микрофона" на Радио "Свобода".

Личная жизнь

Распространен слух, что у Сергея Довлатова было чуть ли не несколько сотен любовниц. На самом деле этот человек в личной жизни был сдержан и с трудом шел на контакт, особенно с женщинами. В жизни писателя было две официальные жены и одна гражданская. Про других возлюбленных никто из знакомых Довлатова ничего не знает, и этих женщин можно отнести к разряду вымышленных, тем более что никаких подтверждений в виде совместных фото не осталось ни в открытом доступе, ни в личном архиве писателя.

С первой супругой Асей Пекуровской Сергей прожил восемь лет. Молодые люди познакомились еще в студенческую пору и сразу испытали большое чувство влюбленности Но впоследствии молодая женщина предпочла Довлатову становившегося востребованным автором . Уже после развода оказалось, что Ася была беременна.

Момент расставания проходил бурно. Сергей Довлатов был сражен новостью и грозился Асе в личном разговоре покончить жизнь самоубийством. Девушка оставалась непреклонна. Тогда супруг нацелил на девушку ружье. После выстрела, который ушел в сторону, Асе удалось убежать из квартиры Сергея. Вскоре экс-супруга родила дочь Марию, но с Довлатовым Ася больше не виделась. Сейчас Мария Пекуровская живет в США и занимает пост вице-президента рекламного отдела кинокомпании Universal Pictures.

Затем в жизни прозаика появилась Елена Ритман, женщина с настоящим мужским характером. Этой женщине Довлатов обязан собственной известностью. Поженились Сергей и Елена сразу после возвращения молодого человека из армии, прожили несколько лет, но затем чувства ослабли. Ритман нашла возможность иммигрировать, оформила развод и, забрав вторую дочь Довлатова, Екатерину, переехала в США.

Снова оставшийся один Сергей Донатович через несколько лет сошелся с Тамарой Зибуновой, которая родила писателю еще одну дочку Александру. Но эти отношения просуществовали недолго. В 1978 году над писателем нависла угроза ареста, и Сергей уехал вслед за Еленой Ритман в Нью-Йорк, где вновь женился на бывшей жене.

В семье родился первый сын Довлатова, которого назвали на американский манер Николас Доули. Елена оказала на творчество мужа неизгладимое влияние. Супруга корректировала черновики писателя, заставляла переписывать наименее удачные отрывки, и как раз Ритман-Довлатова изначально продвигала книги супруга в массы.

Смерть

Сергей Довлатов еще в Советском Союзе злоупотреблял алкоголем, что для богемы считалось нормой. В Америке писатель пил намного меньше, но все равно был неравнодушен к спиртному. При этом каждый врач, который осматривал прозаика, утверждал - у писателя отменное, крепкое здоровье.

Тем неожиданней стала внезапная смерть, настигшая Сергея Донатовича 24 августа 1990 года. Это произошло в Нью-Йорке, а официальной причиной смерти принято считать сердечную недостаточность. Похоронен Довлатов в этом же городе, на кладбище "Маунт-Хеброн" в районе Куинс.

Библиография

• 1977 - "Невидимая книга"
• 1980 - "Соло на ундервуде: Записные книжки"
• 1981 - "Компромисс"
• 1982 - "Зона: Записки надзирателя"
• 1983 - "Заповедник"
• 1983 - "Марш одиноких"
• 1985 - "Демарш энтузиастов"
• 1986 - "Чемодан"
• 1987 - "Представление"
• 1990 - "Филиал"

Цитаты

• "Порядочный человек - это тот, кто делает гадости без удовольствия"
• "Большинство людей считает неразрешимыми те проблемы, решение которых мало их устраивает"
• "Я думаю, у любви вообще нет размеров. Есть только - да или нет"
• "Человек человеку - все, что угодно... В зависимости от стечения обстоятельств"

Сергей Донатович Довлатов - прозаик, журналист - родился 3 сентября 1941 года в Уфе в семье эвакуированных из Ленинграда театральных работников. Отец - режиссер Донат Мечик, мать - актриса Нора Довлатова.

С 1944 и до эмиграции в 1978 Довлатов жил преимущественно в Ленинграде, с перерывом на армейскую службу в ВОХРе (военизированная охрана) (1962-1965 , первый год - Коми АССР, затем под Ленинградом) и журналистскую работу в Таллине (1972-1975 ).

В 1959-1962 Довлатов учился на финском отделении филологического факультета ЛГУ, после армии - там же, на факультете журналистики, но не окончил его. Работал в газетах Ленинградского кораблестроительного института и Ленинградского оптико-механического объединения.

В 1975-1976 - в детском журнале "Костер", летом в 1976 и 1977 водил экскурсии в Пушкинском заповеднике. Эмигрировав в США, поселился с семьей в Нью-Йорке, был одним из создателей и главным редактором русскоязычной газете "Новый американец" (1980-1983 ), до конца дней много работал на радио "Свобода".

Литературная одаренность Довлатов (скорее ее следует назвать словом "артистизм") проявилась рано. Уже в школьном возрасте он писал и печатал в газетах стихи, был способным рисовальщиком - со склонностью к психологически точной, но внешне утрированной образности, что заметно и в его прозе. В зрелые годы стихов не публиковал и писал их только "на случай". Как художник проявил себя в оформлении изданных в эмиграции русских книг - своих и друзей.

Прозу Довлатов начал писать в начале 1960-х , но всерьез заявил о себе после демобилизации. В это время у него начали складываться циклы новелл, позднее, в измененном виде, вошедшие в книгу "Зона". Во второй половине 1960-х Довлатов занимается также различными сатирическими экзерсисами, в т.ч. пишет две повести в жанре "философической ахинеи", по его собственному определению, - "Иная жизнь" ("Отражение в самоваре") и "Ослик должен быть худым". Однако в эмиграции приходит к окончательному выводу: "...я не могу органически действовать вне бытового реализма" (Письмо Н.И. Сагаловскому от 25 авг. 1984).

В самом конце 1960-х Довлатов принимается за первую - и единственную - крупную вещь, роман "Один на ринге" (имелись и другие предварительные названия), оставшийся в рукописи (опубликована последняя часть "Невидимая книга", в свою очередь с изменениями составившая первую часть "Ремесла"). В романе происходит становление того типа героя-рассказчика, от имени которого ведется повествование практически во всех изданных самим писателем книгах (за исключением двух коллективных сб. "Демарш энтузиастов" и "Не только Бродский"), намеренно рассчитанных на прочтение "в один вечер".

Как прозаик Довлатов в 1960-1970-е тяготел к ленинградской литературной группе "Горожане" (Борис Бахтин, Владимир Губин, Игорь Ефимов, Владимир Марамзин). Но больше всего его впечатляла позиция Иосифа Бродского. Весьма значимым оказалось знакомство (в т.ч. и личное) с Василием Аксеновым, Сергеем Вольфом, Ридом Грачевым, Львом Лосевым, Анатолием Найманом, Валерием Поповым, Евгением Рейном, Владимиром Уфляндом.

Свою литературную генеалогию Довлатов вел от Чехова, Зощенко и американских прозаиков XX в. (Шервуд Андерсон, Хемингуэй, затем Фолкнер и Сэлинджер). В постоянном поле зрения находились также книги Джойса, Л. Добычина, "Театральный роман" Михаила Булгакова. Как потрясение, но не предмет подражания, Довлатов с юности и до конца дней воспринимал Достоевского.

Во второй половине 1960-х - начале 1970-х Довлатов регулярно печатался как журналист и литературный рецензент, случались и публикации прозы - в "Неве", "Юности", "Крокодиле". Но никакую из своих отечественных публикаций до 1978 Довлатов не считал достойной переиздания и запретил это делать наследникам, специально оговорив этот пункт в завещании. Советский опыт убедил Довлатова в одном: его изначальная склонность к профессионализму вместо утверждения свободной, независимой манеры письма оборачивалась развитием имитационных способностей.

Литературный метод Довлатова можно определить как "театрализованный реализм", с чем он сам был согласен. Отношения между людьми у Довлатова в равной степени горестны и смешны. В жизни подобное равновесие наблюдать трудно. Поэтому при всех приметах "бытового реализма" проза Довлатова - никак не сколок и не слепок с бытия: правдивость вымысла писатель ценил выше правды факта. Показательно, что в 1970-е конгениальными его собственным художественным замыслам Довлатова считал написанные в обескураживающе документальном роде вещи Владимира Гусарова; такие как "Мой папа убил Михоэлса".

Артистическая нормальность, изысканная простота - вот эстетическая платформа Довлатова. По праву "артиста" Довлатов находится со своими читателями в диалогических, провоцирующих на свободное словесное волеизъявление отношениях. Свобода для Довлатова - это и есть "диалог". Он в прозе Довлатов тем более равноправен, что за рассказчиком здесь грехов числится никак не меньше, чем за остальными персонажами.

Довлатов создал в литературе театр одного рассказчика. При этом - что существенно важно и оригинально - точка зрения этого автора-режиссера не выше уровня самой сцены. Заниженная самооценка рассказчика (так же, как его открытость диалогу) придает прозе Довлатова глубоко демократический тон.

Истории Довлатов образуют между собой связанные новеллистические циклы, как во времена "Декамерона" или даже "Тысячи и одной ночи". Веками апробированный метод, полагает Довлатов, не обязательно устаревший метод. Так, отдельные новеллы из лагерной жизни в конце концов выстроились в книгу "Зона" (1982 ), новеллы из журналистской практики в Эстонии составили книгу "Компромисс" (1981 ), эпизоды из жизни довлатовского семейства вошли в книгу "Наши" (1983 ). С особенной структурной ясностью этот принцип воплотился в прозе последних лет жизни Довлатова. Издав сборник "Чемодан" (1986 ), в котором новеллы примыкают друг к другу, как могли бы прихотливой волей случая соединиться вещи в чемодане, Довлатов собирался написать такой же сборник "Холодильник" - как бы о еде (написаны 2 рассказа - "Виноград" и "Старый петух, запеченный в глине"), и затем "о любви" (это не должна была быть цельная "любовная история", наоборот, сюжеты предполагалось черпать из "круга бездуховности").

Разбивка на мизансцены просматривается и во внешне более традиционных произведениях Довлатова, таких, как повести "Заповедник" (1983 ), "Иностранка" (1986 ) и "Филиал" (1989, окончательный вариант). Все они написаны, пользуясь определением самого Довлатова, "розановским пунктиром". Композиционно книги Довлатова делятся даже не на главы, а на абзацы, на микроновеллы. Как в чеховском театре, граница между ними - пауза.

Жизнь в прозе Довлатова не печальна и не смешна, но всегда печально-смешна. И если корзина с цветами появляется у Довлатова на празднике, значит, недалеки и поминки.

Интересовало Довлатова в первую очередь разнообразие самых простых ситуаций и самых простых людей. Характерно в этом отношении его представление о гении: "бессмертный вариант простого человека". Ориентация прозы Довлатова отчетливо демократическая.

Герой-рассказчик Довлатова одинок так, как были одиноки герои прозы писателей "потерянного поколения". Их тема частного товарищества, демонстрирующего отчужденность от мира, была и довлатовской неявной темой.

Антиномиями довлатовской прозы являются понятия "норма" и "абсурд". Иногда прозаик называет мир "абсурдным", но иногда - "нормальным". По Довлатову, жизнь человеческая абсурдна, если мировой порядок нормален. Но и сам мир абсурден, если подчинен норме, утратил качество изначального хаоса.

Наличие ярко выраженных полюсов говорит о четкой выявленности сердцевины. В крайности Довлатов впадал постоянно, но безусловную содержательность признавал лишь за расхожими прелестями бытия. "Только пошляки боятся середины", - написал он в "Ремесле".

Последняя квартира Бориса Довлатова

Каменноостровский пр., 50

Борис Довлатов, сын Мары Довлатовой, наряду с Валерием Грубиным был ближайшим другом Сергея Довлатова. С раннего детства они росли рядом, Борис был старше на три года. "Это был показательный советский мальчик. Пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома. Я был младше, но хуже, и его неизменно ставили мне в пример".

Однако с детства Бориса Довлатова отличали неожиданные и иногда абсурдные поступки - так, он помочился из окна 206-й школы на директора, за что, естественно, был с позором изгнан. Как пишет Довлатов-младший, "Он был неосознанным, стихийным экзистенциалистом".

Кировский (Каменноостровский) пр., 50. 1960-е

Со временем разница в возрасте между братьями сгладилась. Борис стал необыкновенно привлекательным мужчиной, сердцеедом, смельчаком и авантюристом. Закончив с отличием театроведческое отделение Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, начал работать на "Ленфильме". Писал рассказы, участвовал в семинарах молодых авторов при ленинградском Союзе писателей.

Его блестящая карьера в первый раз была прервана арестом, когда обнаружилось, что в составе шайки, состоящей в основном из ленинградской золотой молодежи, он совершил двенадцать ограблений. По фальшивым удостоверениям таможенных сотрудников они осматривали автобусы "Интуриста" и воровали оттуда вещи: чемоданы, радиоприемники, магнитофоны, зонтики, плащи, шляпы и даже запасное колесо.

Довлатов загремел в тюрьму, освободился условно-досрочно, снова был принят на "Ленфильм", где его все обожали. "Его полюбили режиссеры, операторы и сам директор "Ленфильма" Звонарев. Более того, его полюбили уборщицы... Ему обещали в недалеком будущем самостоятельную картину. Шестнадцать старых коммунистов "Ленфильма" готовы были дать ему рекомендацию в партию".

Борис Довлатов был вторым режиссером на фильмах "Белое солнце пустыни" и "На войне как на войне", зарабатывал хорошие по советским масштабам деньги. Все изменилось после того, как на съемках фильма "Даурия" в Читинской области он в пьяном виде сбил пешехода насмерть, снова попал в колонию. Из тюрьмы Борис вышел глубоко больным человеком, стал много пить, у него началась волчанка, от которой пострадало лицо и стали хрупкими кости, часто лежал в больницах и много времени проводил дома, в квартире на первом этаже, выходившей окнами на внутренний двор. Этот двор был захламлен разнообразными отбросами из продовольственного магазина, дальше вдоль Карповки простирался пустырь с пивными ларьками (сейчас на его месте долгострой гостиницы "Северная корона"). В квартире на Каменноостровском (в советские годы - Кировском) проспекте у Довлатова часто собирались большие компании, хотя хозяин был известен непредсказуемостью и крутым нравом: мог нокаутировать зарвавшегося гостя даже из положения лежа.

Сергей уговаривал его с женой Аленой и дочкой Юлией эмигрировать, но Борис не решился. В "Наших" Довлатов сформулировал позицию брата так: "Все это не для меня, ведь надо ходить по инстанциям, надо всех уверять, что ты еврей. Мне неудобно. Вот если бы с похмелья раз - и ты на Капитолийском холме".

Довлатов был убежден, что, будучи поставлен в жесткие капиталистические условия, Борис бы не пропал и вполне мог преуспеть в Америке. Сергей Донатович как мог поддерживал оставшихся в Ленинграде и Таллинне родных, посылая на родину дубленки и джинсы, которые можно было продать. В квартире на Кировском проспекте Борис узнал по телефону о внезапной кончине младшего брата, а спустя полгода не стало и его.

"Тринадцать лет назад я взялся за перо. Написал роман, семь повестей и четыреста коротких вещей. (На ощупь - побольше, чем Гоголь!) Я убежден, что мы с Гоголем обладаем равными авторскими правами. (Обязанности разные.) Как минимум одним неотъемлемым правом. Правом обнародовать написанное. То есть правом бессмертия или неудачи" (Сергей Довлатов. "Ремесло").

Оба своих права Сергей Довлатов реализовал сполна: при жизни часто терпел неудачи, а после смерти оказался одним из самых знаменитых писателей-эмигрантов. Прошло более четверти века после его кончины, а книгами Довлатова до сих пор зачитываются люди разных возрастов.

Сергей Довлатов родился в Уфе во время эвакуации в театральной семье. Позже его родители вернулись в Ленинград, а спустя некоторое время развелись. Будущий писатель воспитывался матерью, так что о нищете знал не понаслышке.

"Школа... Дружба с Алешей Лаврентьевым, за которым приезжает "форд"... Алеша шалит, мне поручено воспитывать его... Тогда меня возьмут на дачу... Я становлюсь маленьким гувернером... Я умнее и больше читал... Я знаю, как угодить взрослым..."

Сергей Довлатов. "Ремесло"

В 1959 году Довлатов поступил на филфак Ленинградского университета, к этому времени относится и его знакомство с Иосифом Бродским, Евгением Рейном, Анатолием Найманом и другими писателями, поэтами и художниками. Из университета Довлатов вскоре был отчислен за неуспеваемость, хотя поначалу делал вид, что "страдает за правду". После отчисления был призван в армию и три года прослужил в охране исправительных колоний в Республике Коми. "Очевидно, мне суждено было побывать в аду..." - вспоминал Довлатов.

Из армии, по словам Бродского, писатель вернулся "как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде ". Бродский стал первым, кому Сергей Довлатов показал свои литературные опыты.

"...Показывал он рассказы свои еще и Найману, который был еще в большей мере старшеклассник. От обоих нас тогда ему сильно досталось: показывать их нам он, однако, не перестал, поскольку не прекращал их сочинять".

Иосиф Бродский. "О Сереже Довлатове. "Мир уродлив, и люди грустны"

Учебу Сергей Донатович продолжил, но уже на журфаке ЛГУ и тут же начал работать как журналист, публикуясь в студенческой газете Ленинградского кораблестроительного института "За кадры верфям". В конце 60-х присоединился к литературной группе "Горожане", а еще через несколько лет стал секретарем писательницы Веры Пановой. Воспоминания, а точнее, анекдоты о ней и ее супруге, Давиде Даре, Довлатов оставил в сборнике "Соло на ундервуде".

Кочегар в таллинской котельной и экскурсовод в пушкинском музее-заповеднике "Михайловское", сторож и редактор еженедельной газеты - чего только не перепробовал Сергей Довлатов за свою недолгую жизнь!

Три года, с сентября 1972-го до марта 1975-го, он провел в Таллине, это время нашло отражение в сборнике рассказов "Компромисс", где писатель поведал о своем корреспондентском опыте в газете "Советская Эстония". В таллинском издательстве "Ээсти Раамат" была набрана и его первая книга "Пять углов", которая очень скоро была уничтожена по требованию КГБ.

Довлатов мало публиковался в официальной прессе, однако его тексты появлялись и в самиздате, и за рубежом. Именно после первой иностранной публикации, о которой Довлатов якобы и не подозревал, в 1976 году он был исключен из Союза журналистов. Через два года Довлатов из-за преследований властей эмигрировал из СССР и оказался в США.

Поселившись в Нью-Йорке, он продолжил работать журналистом в прессе и на радио. Газета "Новый американец" (первоначальное название "Зеркало"), которую он редактировал, быстро стала популярной в эмигрантской среде, а его монологи из передачи "Писатель у микрофона", записанные для радио "Свобода" до сих пор можно найти в сети.

"И тут появились мы, усатые разбойники в джинсах. И заговорили с публикой на более или менее живом человеческом языке.
Мы позволяли себе шутить, иронизировать. И более того - смеяться. Смеяться над русофобами и антисемитами. Над лжепророками и псевдомучениками. Над велеречивой тупостью и змеиным ханжеством. Над воинствующими атеистами и религиозными кликушами. А главное, заметьте, - над собой!"

Сергей Довлатов. "Ремесло"

История "Нового американца" оказалась яркой, но короткой. Доходов газета не приносила, несмотря на свою популярность, в итоге ее создатели не смогли выплатить кредит, последний номер издания вышел в марте 1982 года.

С изданием книг в США писателю также повезло больше, чем на родине. Результатом 12 лет, прожитых в эмиграции, стала дюжина книг, вышедших под именем Сергея Довлатова. Его рассказы печатались в таких популярных изданиях, как Partisan Review и The New Yorker. Что касается The New Yorker, то Довлатов стал вторым после Владимира Набокова русским писателем, печатавшимся в этом знаменитом издании.

Умер Сергей Довлатов 24 августа 1990 года от сердечной недостаточности, ему было всего 48 лет.

Борис Довлатов

Мой старший брат родился при довольно загадочных обстоятельствах. До замужества у тетки был роман. Она полюбила заместителя Сергея Мироновича Кирова. Звали его - Александр Угаров. Старики ленинградцы помнят этого видного обкомовского деятеля.

У него была семья. А тетку он любил помимо брака.

И тетка оказалась в положении.

Наконец пришло время рожать. Ее увезли в больницу.

Мать поехала в Смольный. Добилась приема. Напомнила заместителю Кирова о сестре и ее проблемах.

Угаров хмуро сделал несколько распоряжений. Обкомовская челядь строем понесла в родильный дом цветы и фрукты.

(Сергей Довлатов, "Наши")

Алексей Герман:

Отцом Бори всегда считался Аптекман - маленький еврей, рядовой редактор какой-то военно-медицинской газетки. Уже через много лет, когда Сережа давно был в эмиграции, моя мама мне рассказала, что в тридцатые годы у Мары был роман с Угаровым - секретарем ленинградского обкома и горкома партии, заместителем Кирова. Он был очень известен еще со времен Гражданской войны - флибустьер, разбойник, человек своего времени. Мара от него забеременела, вскоре Угаров был репрессирован. Женившись на ней, Аптекман спас Маре жизнь. Кстати сказать, он очень любил Борю и считал его своим сыном. Когда Боря попал в тюрьму, Аптекман был в ужасном состоянии: мы не знали, что с ним делать.

Мой брат рос красивым подростком западноевропейского типа. У него были светлые глаза и темные курчавые волосы. Он напоминал юных героев прогрессивного итальянского кино. Так считали все наши родственники...

Это был показательный советский мальчик. Пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома. Он вел дневник, куда записывал мудрые изречения. Посадил в своем дворе березу. В драматическом кружке ему поручали роли молодогвардейцев...

Я был младше, но хуже. И его неизменно ставили мне в пример.

(Сергей Довлатов, "Наши")

Алексей Герман:

Помню, как-то мы с моей женой Светланой случайно наткнулись на "Огонёк" 1935 года, с обложки журнала на нас смотрел Боря - то есть на самом деле его настоящий отец, Александр Угаров - так они были похожи. Так что Борю, я думаю, зря всю жизнь называли жидом: в нем, в отличие от Сережи, еврейской крови было ни на грош. Напрасно, кстати говоря, отец Бориной жены Алены ее корил за то, что она вышла замуж за еврея, ведь она вышла за сына Угарова.

И вдруг произошло нечто фантастическое... Не поддающееся описанию... У меня буквально не хватает слов...

Короче, мой брат помочился на директора школы.

Случилось это после занятий. Боря выпускал стенгазету к Дню физкультурника. Рядом толпились одноклассники.

Кто-то сказал, глядя в окно:

- Легавый пошел...

(Легавым звали директора школы - Чеботарева.)

(Сергей Довлатов, "Наши")

Лев Лосев:

Моя мама очень дружила с Маргаритой Степановной - теткой Сережи и матерью Бори. У Маргариты Степановны, или Мары, как ее называли дома, сразу после рождения сына пропало молоко. У моей же мамы молоко было в избытке, так что я оказался двоюродным молочным братом Сережи. Получается, что я вскормлен одной грудью с легендарным Борей Довлатовым. Видимо, он меня тогда отпихивал от источника жизни, потому что Боря вырос абсолютным красавцем и силачом, тогда как я всеми этими свойствами не отличаюсь.

Алексей Герман:

Дружа со мной, Боря странным образом до какого-то времени повторял то, что делал я, но у него все получалось гораздо лучше. Например, в школьные годы я занимался боксом. Когда мы с ним подрались, я его поколотил. Он сразу тоже пошел заниматься и за короткий срок достиг значительно больших успехов, чем я. Боря поступал в университет, а я - в Театральный институт. Через некоторое время Боря тоже пошел в Театральный и сразу стал ленинским стипендиатом и звездой.

Вера Сомина:

Мы поступили в Театральный институт на театроведческий факультет в 1956 году - в самый пик оттепели. Борис учился со мной в одной группе, он был всего лишь на год или на два старше нас, но держался очень взрослым. Справедливо считая нас инфантильными, он мог и поддразнить в рабочей обстановке, на семинаре: "Маленькая, ты неправа. У-тю-тю!" Мне кажется, он не был особенно увлечен театром. У него было общегуманитарное направление интересов. Насколько я понимаю, мама его была очень театральным человеком. Может быть, поэтому он предпочел театроведческий факультет какому-то другому. Мы все тогда гораздо серьезнее относились к профессии. А Борису было неважно, чем заниматься: он очень хотел жить. Ему нужна была интересная жизнь. Это было написано на нем крупными буквами. Кто-то считался старательным студентом, кто-то - ленивым. Про него нельзя было сказать ни того, ни другого. Он был особенный. Во-первых, он не менялся. Он каким пришел, таким и ушел: все пять лет Борис был в институте звездой. Но звездное состояние на него действовало. А других, того же Сережу, как мне кажется, задевало.

Дикий поступок моего брата обсуждался несколько месяцев. Затем Борис поступил в театральный институт. Он решил стать искусствоведом. О его преступлении начали забывать. Тем более что занимался он великолепно. Был секретарем комсомольской организации. А также - донором, редактором стенной газеты и вратарем...

Возмужав, он стал еще красивее. Он был похож на итальянского киноактера. Девицы преследовали его с нескрываемым энтузиазмом.

При этом он был целомудренным и застенчивым юношей. Ему претило женское кокетство. Я помню записи в его студенческом дневнике:

"Главное в книге и в женщине - не форма, а содержание..."

(Сергей Довлатов, "Наши")

Вера Сомина:

Энергия в нем клокотала необыкновенная, хотя его невероятная активность была покрыта своеобразной вальяжностью. Кроме того, у Бориса была огромная любовь к тому, что называется запретным. Я имею в виду не политически запретное (это тогда интересовало нас всех), а запретное вообще. Помню, в Ленинград приехал Ив Монтан. За билетами мы выстаивали огромные очереди, и впечатление после первого концерта осталось невероятное. Мы обсуждали все это в институте, и тогда Борька сказал: "А слабо на следующий концерт пойти по крышам?" Концерт должен был состояться во Дворце культуры промкооперации (ныне это Дворец Ленсовета). А тогда была зима. Было очень даже слабо пойти туда по крышам, но признаться в этом было невозможно. Пошли. Мы пробирались по каким-то чердакам, потайным лестницам. Вдруг появился какой-то человек и стал нас расспрашивать, откуда мы, кто мы такие и что здесь делаем. Борис совершенно спокойно прошел мимо него, а меня остановили и задержали. Это было для него очень характерно. Борис всегда виртуозно мог пройти без билета на спектакль. Считается, что это должен уметь каждый театровед, но никому это не удавалось так, как ему. Он производил впечатление, и его всегда везде пропускали, ни о чем не спрашивая.

Андрей Арьев:

Борис был человеком невероятной красоты и обаяния. Он был старше Сережи и являлся для него своеобразным образцом для подражания, особенно в юности. Боря был опытнее и эффектнее, к тому же сердцеед жуткий. У них с Сережей даже были на этой почве конфликты. Но Сережа его очень нежно любил. Я думаю, также сильно он любил только своего университетского друга Валеру Грубина.

Вера Сомина:

У меня была несчастная любовь. Я сижу, плачу - я всегда была слаба на слезы. Подходит Борис: "Тошно?" Я говорю: "Тошно, Борька, слов нет". - "Хочешь неделю прекрасной, великой любви? Но через неделю все кончится - чтоб никаких претензий!" Я спрашиваю: "Борь, а зачем?" - "Не понимаешь? Ну и дура!"

Дмитрий Дмитриев:

Сережа и Боря не всегда общались запросто. Когда мы с Сережей учились в школе, Боря был для нас недосягаемым авторитетом. Он был уже взрослый, поступил в Театральный институт, что считалось тогда высшим пилотажем. Но со временем разница в возрасте между ними сгладилась, и Боря для Сережи стал настоящим другом - пожалуй, одним из лучших.

Вера Сомина:

На семинарах и экзаменах Борис всегда отвечал блестяще - как никто из нас. Но он не столько знал, сколько соображал. Мы все-таки были школяры. Помню, к какому-то экзамену я была совсем неготова и не хотела идти отвечать. Борис на меня с презрением посмотрел и сказал: "Какая ты глупая! У тебя же физиономия отличницы. Если бы у меня была твоя физиономия, у меня бы не было ни одной четверки".

Его очень любили наши педагоги. Мне кажется, в нем как в студенте - в его выступлениях и работах - не было ничего такого уж удивительного. Но общее впечатление от него было таким сильным, что его обаяние решало все. Поэтому ему все прощали. Когда стали поступать первые сигналы о том, что он занимается фарцовкой или чем-то еще предосудительным, педагоги пожимали плечами и говорили: "Бунтует, такая натура".

Мой брат окончил театральный институт. Получил диплом с отличием. За ним тянулось безупречное комсомольское досье.

Он был целинником и командиром стройотрядов. Активистом дружины содействия милиции. Грозой мещанских настроений и пережитков капитализма в сознании людей.

У него были самые честные глаза в микрорайоне...

Он стал завлитом. Поступил на работу в Театр имени Ленинского комсомола. Это было почти невероятно. Мальчишка, недавний студент, и вдруг такая должность!..

(Сергей Довлатов, "Наши")

Алексей Герман:

Перед Борей открывалась очень серьезная карьера, но вдруг все оборвалось: он стал воровать.

Я не знаю, насколько Боря был расположен к писательству, но то, что он был одаренный человек, несомненно. За что бы он ни брался, он все делал блестяще. Но дальше в нем начинала играть угаровская кровь, и остановить это было невозможно.

Вера Сомина:

Это было великое приключение. Борис и его друзья нарисовали какие-то пропуска - кажется, таможенные. На Кирпичном переулке они останавливали автобусы, идущие в Пулково. Якобы им нужно было осматривать вещи пассажиров. Они прекрасно сыграли на психологии советского человека, который беспрекословно подчиняется тому, у кого есть документ с подписью и печатью. У каждого автобуса был водитель, была какая-то охрана, тем не менее, все этим фальшивым пропускам верили. Сначала никто не замечал: они начинали воровать осторожно, понемножку. На происходящее стали обращать внимание, когда появилось уже очень много этих жалоб. Во всяком случае, так рассказывали в городе.

На суде он держался мужественно и просто. Улыбался и поддразнивал судью.

Когда оглашали приговор, брат не дрогнул. Его увели под конвоем из зала суда.

Затем была кассация... Какие-то хлопоты, переговоры и звонки. И все напрасно.

Мой брат оказался в Тюмени. В лагере усиленного режима. Мы с ним переписывались. Все его письма начинались словами: "У меня все нормально..."

Далее шли многочисленные, но сдержанные и трезвые просьбы: "Две пары шерстяных носков... Самоучитель английского языка... Рейтузы... Общие тетради... Самоучитель немецкого языка... Чеснок... Лимоны... Авторучки... Самоучитель французского языка... А также - самоучитель игры на гитаре..."

(Сергей Довлатов, "Наши")

Вера Сомина:

Я думаю, свою роль в его экстремальной биографии сыграли предприимчивость и жажда приключений. Что ему было в этом завлитском месте или в должности ассистента режиссера, редактора киностудии? Все это не имело к нему никакого отношения. Он по своему типу был Джеймс Бонд. Сережа, кстати говоря, таким не был. В нем была совершенно четкая писательская устремленность. Это было ясно с самого начала. Поэтому он состоялся именно на Западе, что очень редко бывает с русскими людьми. Он оказался организованным человеком - не в смысле идиотской советской дисциплины, а в другом, подлинном, смысле. У Бориса же не было какого-то основного жизненного направления и вообще, казалось, никакого направления не было. Хотя он был человек очень мужественный, у него имелась одна женская черта - желание и умение всех очаровывать. И из этого, собственно, состояла жизнь. Для Сережи это было нехарактерно: он очаровывал походя.

Летом он поехал на съемки "Даурии" в Читу. И вдруг мы узнали, что брат на казенной машине задавил человека. Да еще офицера советской армии. Насмерть...

Это было страшное время предположений и догадок. Информация поступала самая разноречивая. Говорили, что Боря вел машину совершенно пьяный. Говорили, правда, что и офицер был в нетрезвом состоянии. Хотя это не имело значения, поскольку он был мертв...

(Сергей Довлатов, "Наши")

Алексей Герман:

Когда Борю посадили во второй раз, он действительно стал криминальным авторитетом. В свое время я очень много снимал заключенных, и один раз ко мне подошел уголовник и сказал: "Намекнули бы сразу, что вы кент (то есть друг) Довлатова, и все бы вам здесь помогали". Мне рассказывали, что в зоне Боря дрался с очень крупным криминальным авторитетом - поваром, который назвал его жидовской мордой. Победа осталась за Борей.

В семьдесят девятом году я решил эмигрировать. Брат сказал, что не поедет.

Он снова начал пить и драться в ресторанах. Ему грозило увольнение с работы.

Я думаю, он мог жить только в неволе. На свободе он распускался и даже заболевал.

Я сказал ему в последний раз:

- Уедем.

Он реагировал вяло и грустно:

- Все это не для меня. Ведь надо ходить по инстанциям. Надо всех уверять, что ты еврей... Мне неудобно... Вот если бы с похмелья - раз, и ты на Капитолийском холме...

В аэропорту мой брат заплакал. Видно, он постарел. Кроме того, уезжать всегда гораздо легче, чем оставаться...

(Сергей Довлатов, "Наши")

Вера Сомина:

Через много лет, когда я уже работала в Институте истории искусств на Исаакиевской площади, я снова встретилась с последней женой Бориса Алей, с ней я была знакома раньше, не через Бориса. Она мне сказала: "С вами очень хочет увидеться мой муж". Я была удивлена, потому что мы с Борисом никогда особенно близки не были. Я увидела его уже очень нездоровым: у него почему-то была поражена вся кожа лица. Встреча наша была очень теплой. Борис сразу стал что-то мне оживленно рассказывать и тут же приковал к себе внимание нескольких хорошеньких молодых сотрудниц нашего института. Вдруг он посмотрел на меня и спросил: "А чего ты улыбаешься?" Я ответила: "Борька, ты совсем не изменился". Это было очень незадолго до его смерти. Я еще тогда подумала: какое нарочитое наказание!

Четвертый год я живу в Нью-Йорке. Четвертый год шлю посылки в Ленинград. И вдруг приходит бандероль - оттуда.

Я вскрыл ее на почте. В ней лежала голубая трикотажная фуфайка с эмблемой олимпийских игр. И еще - тяжелый металлический штопор усовершенствованной конструкции.

Я задумался - что было у меня в жизни самого дорогого? И понял: четыре куска рафинада, японские сигареты "Хи лайт", голубая фуфайка да еще вот этот штопор...

(Сергей Довлатов, "Наши")

Алексей Герман:

Когда я запускался с фильмом "Хрусталев, машину!", я задумал на роль генерала пригласить Сережу Довлатова, а на роль его двойника - Борю. И это было бы очень точно. Они все еще были похожи, но один был нежным красавцем, от которого женщины падали, а у другого на лице были уже две тюрьмы (он, по-моему, болел краснухой, и вся кожа на лице у него была испорчена). Боря выглядел как некий шарж на своего младшего брата. О том, что я собирался его снимать, Сережа не знал, я держал это в секрете. Но вскоре оба брата (сначала Сережа, потом Боря) умерли. Тогда второй режиссер картины Миша Богин сказал, что он знает одного новгородского артиста, очень похожего на Довлатова, и привез Юру Цурило. Похож он был, конечно, условно, но оказался очень талантливым артистом, и мы его утвердили.

БОРИС ГЕДАЛЬЕВИЧ ШТЕРН Родился 14 февраля 1947 года в Одессе.Закончил филфак Одесского Государственного Университета.Отслужил в армии. В 1971 году отправил первую повесть ("она была такая школярская, легкомысленная, но весёлая") Борису Натановичу Стругацкому. В том же году

Борис Гребенщиков Имя: Борис ГребенщиковИнструменты: Гитара, голос, губная гормошка, остальное - "Фри стил"Музыканты: Д. Боуи, Б. Ино, Р. Уайтт, М. Олфилд, Биг Ют.Личности: Д. Боуи, Брюс Ли, Мик Джаггер, Кейт Ричард.Книги (русские): "Максим и Федор", "Мастер и Маргарита", поздний

Борис Владимирович БОРИС ВЛАДИМИРОВИЧ (1877), св. е. в. ген.-майор, внук имп. Алекс. II, второй сын в. кн. Влад. Алекс. (1847-1909) и в. кн. Марии Павл. (1854-1923), двоюродн. брат Ник. II. Ник. кав. уч. С 1893 в л.-гв. гус. е. в. полку. Уч. в русско-японск. камп. (1904-1905); 1914-1915 ком. л.-гв. атаманск. насл. цес.

Борис Ноткин Б. Ноткин родился в 1942 году в Москве в рабочей семье. Его родители рано разошлись, поэтому такое понятие, как безотцовщина, для Ноткина не пустые слова. Матери приходилось вкалывать с утра до вечера, чтобы прокормить двух сыновей. А время было послевоенное,

Борис Бобров БОРИС БОБРОВ - футбольный функционер. В разное время был членом президиума Федерации футбола СССР, ответственным секретарем ПФЛ, спортивным директором РФПЛ. Давно и успешно собирает футбольные

Борис Копейкин БОРИС КОПЕЙКИН - нападающий ЦСКА 1970-х. Один из самых любимых игроков у армейских болельщиков той поры. Напористый и обладающий отличным ударом. Сыграл 223 матча в чемпионатах СССР. По окончании карьеры занялся тренерской деятельностью, в 1993-1994 годах

Борис Разинский БОРИС РАЗИНСКИЙ - известнейший голкипер 1950-х, олимпийский чемпион Мельбурна. Обладал феноменальным, фантастическим прыжком, мог вытащить из девятки самый неберущийся удар. Был уникален тем, что выходил на поле не только в качестве вратаря, но и на месте

"Комик" Борис Кузнецов Это "кинослучай", его трудно описать, это надо было видеть. Мы с пересадкой в Ленинграде возвращались в Москву с игры в Мурманске. Долетели на самолете до Пулкова, а оттуда на машинах, а потом на метро ехали на вокзал. Время было позднее, пассажиров -

Борис Соколов ПОДРОСТКИ Утром, по дороге на службу, майор милиции Трофимов любил поразмышлять. Сегодня он был под впечатлением вчерашнего письма. Из мест заключения. Оно вернуло его в прошлое....Со школьной скамьи Андриан Трофимов мечтал поступить в педагогический

Борис Пастернак В пучинах собственного чада, Как обращенный канделябр, Горят и гаснут водопады Под трепет траурных литавр. И привиденьем Монгольфьера, Принесшего с собой ладью, Готард, являя призрак серый, Унес долины в ночь

Борис Понизовский Фонд "Свободная Культура" на Пушкинской, 10 предоставлял помещения для репетиций, мастерских и выставок. Совершенно бесплатно, по-доброму. Если ты что-то делаешь - есть шанс вписаться.Находясь на Пушкинской практически с первого дня, я поменяла уже

БОРИС ШВЕЙКИН Есть в письмах Бориса Швейкина такие строки: "Спать при новой обстановке не хотелось... Побалакали, подремали и ночь прошла. Затемно еще были в Уфалее. Здесь никого не было из своих на станции, или ни мы их, ни они нас не видели. На рассвете миновали Кыштым". В

Довлатов - Не могу не спросить еще об одном персонаже и твоем друге Сергее Довлатове. Вы, насколько я понимаю, люди противоположного склада. Я начал с того, что ты человек закрытый, свою биографию, свои переживания в текст не допускаешь. Довлатов же делал литературу

Зоя Федоровна и Борис Иосифович Литераторшу звали Зоя Федоровна. Она на уроке курила в форточку папиросы, наизусть читала весь урок Маяковского, ставила с нами пьесу Киршона "Сплав" и проводила что-то вроде кружка по поэзии Вознесенского.На кружок пришло человек семь -

"Борис, ты не прав" Первый заместитель председателя Госстроя СССР Борис Ельцин на XIX конференции КПСС 1 июля 1988 года выступил с резкой критикой центрального аппарата партии, не поспевавшего за перестроечными процессами в стране, высказался за распространение гласности

Глава 2. Борис Березовский 9.10 В отношении предположения о том, что Березовский - именно тот, кто заказал убийство Литвиненко, нужно отметить два момента.9.11 Во-первых, это мотив, который всегда приписывали Березовскому его обвинители: страх шантажа со стороны его протеже.

Материал из архива Bezdepik. Народные поверья, толкования и астрологические прогнозы приводятся как часть культуры и не являются научно доказанными. По вопросам здоровья, права и финансов обращайтесь к специалистам.