Путь к новой жизнипритчи о художнике. Притча "призвание художника" Притча о художнике который менял людей

Художник по имени Альберт в молодые годы не смог достичь своими картинами успеха и влияния, которых он жаждал. Он уединился и решил стать самодостаточным. Годами он пытался этого достичь. Но всё больше и больше становилось ясно, что быть самодостаточным у него не получалось. Он работал над портретом героя, и пока он писал, его вновь и вновь посещала мысль: "А в самом ли деле нужно то, что я делаю? Может, эти картины и рисовать-то не надо? Разве мне или кому другому будет хуже, если я вместо этого просто пойду погулять или выпью вина? Значит ли живопись для меня самого что-нибудь иное, чем немного самообмана, немного забытья, немного развлечения?"
Эти мысли работе не помогали. Со временем Альберт почти прекратил рисовать. Он гулял, пил вино, читал книги, путешествовал. Но удовлетворения и в этих занятиях не находил.

Часто ему доводилось размышлять о том, с какими желаниями и надеждами он в своё время брался за кисть. Он вспоминал: чувства и желания его были в том, чтобы между ним и миром установилась прекрасная, мощная связь и взаимное общение, чтобы между ним и миром постоянно витало нечто интенсивное и проникновенное, звучащее тихой музыкой. Своими портретами и возвышенными пейзажами он хотел выразить свой внутренний мир, чтобы ощутить в ответ от мира внешнего, в суждениях и благодарности зрителей, живое и благодарное сияние.

Вот этого он и не нашёл. Это была лишь мечта, да и мечта эта постепенно стала бледной и немощной. Теперь же, когда Альберт блуждал по миру или находился в уединении, путешествовал на кораблях или преодолевал горные перевалы, это видение всё чаще и чаще возвращалось - другое, нежели прежде, но столь же прекрасное, столь же влекущее, столь же страстное и сияющее силой юного желания.

О как он жаждал этого - ощутить трепещущую связь со всеми вещами мира! Ощутить, что его дыхание и дыхание ветров и морей - одно и то же, что между ним и всем миром существует братство и родство, созвучие и гармония!

Он уже не желал более создавать картины, в которых был бы отражён он сам и его томление, картины, которые бы принесли ему понимание и любовь, объясняли, оправдывали и прославляли его. Он больше не помышлял о героях и торжественных процессиях, которые бы в зримых образах и общем настрое выразили и охарактеризовали его собственную сущность. Он жаждал лишь ощутить то же биение, тот ток, ту тайную проникновенность, в которой он сам растворился и исчез бы, умер и возродился. Уже это новое видение, уже это новое, более сильное томление делало жизнь сносной, придавало ей какой-то смысл, просветляло, дарило избавление.

Друзья Альберта, те, что ещё остались, не очень-то понимали эти фантазии. Они видели только, что этот человек всё больше и больше уходил в себя, что он всё тише и непонятнее говорил и улыбался, что он много бывал в разъездах и не участвовал в том, что было дорого и важно для других людей, ни в политике, ни в торговле, ни в празднике стрелков, ни в балах, ни в умных разговорах об искусстве и ни в чём другом, от чего они получали удовольствие. Он стал чудаком и полудурком. Он носился в сером холодном зимнем воздухе и вдыхал при этом краски и ароматы этого воздуха, он следовал за маленьким ребенком, беспечно напевающем свое " ля-ля ", он часами сидел, уставившись в зелёную воду, на цветочную грядку, или погружался, как читатель в книгу, в созерцание линий, которые он обнаруживал на распиленном куске дерева, на срезе корня или свеклы.

Никому до него не было дела. Он жил тогда в маленьком городе за границей, и там он однажды утром шёл по аллее, глядя сквозь деревья на маленькую ленивую речку, на обрывистый, желтый глинистый берег, где над осыпями и выветренными породами цеплялись пыльные кусты и сорные травы. Тут в нём что-то зазвучало, он остановился, он вновь услышал в своей душе старую песню из сказочных времён. Желтизна глины и пыльная зелень, ленивая река и обрывистые берега, какие-то связи красок и линий, какой-то звук, нечто особенное в случайном образе - всё это было прекрасно, даже невероятно прекрасно, трогательно и потрясающе, говорило с ним, было родным. И он чувствовал порыв и проникновенное единство леса и реки, реки и его самого, неба, земли и растений; казалось, всё существовало лишь для того, чтобы в этот час отразиться в таком единстве в глазах и сердце одного человека, встретиться в них и найти согласие. Его сердце было местом, где могли сочетаться река и травы, дерево и воздух, сливаясь воедино, могли возвышать друг друга и праздновать торжество любви.

После того как это величественное ощущение повторилось несколько раз, художника охватило всеобъемлющее чувство счастья, насыщенное и глубокое, как золото вечернего солнца или садовый аромат. Он упивался им, оно было сладким и тяжёлым, но он не мог долго его переносить, оно было слишком сильным, его распирало, он был в напряжении и возбуждении, почти доходя до ужаса и бешенства. Это чувство было сильнее его, оно захватывало, уносило, он боялся утонуть в нём. А он этого не хотел. Он хотел жить, жить вечно! Никогда, никогда не желал он жить так искренне, как теперь!

Словно после опьянения он очнулся как-то один в тихой комнате. Перед ним стоял ящик с красками, а на мольберте - кусок картона; после нескольких лет перерыва он снова принялся за живопись.

Так и пошло. Мысль: "Зачем я это делаю?" - не возвращалась. Он рисовал. Он только и делал, что смотрел и рисовал. Он или блуждал, погружённый в образы мира, или сидел в своей комнате и изливал полноту впечатлений в картинах, которые одну за одной сочинял на своих маленьких кусках картона: дождливое небо над ивами, садовую стену, скамью в лесу, просёлочную дорогу, а кроме того - людей, и зверей, и вещи, которые он никогда не видел, быть может, героев или ангелов, которые при этом были такими же, как стена и лес, и вели ту же жизнь.

Когда он вернулся к людям, разнеслась весть, что он снова рисует. Его считали порядком сумасшедшим, однако с любопытством ждали его работы. Он никому не хотел их показывать. Но его не оставляли в покое, его донимали и вынуждали. Тогда он отдал ключ от своей комнаты одному знакомому, сам же уехал далеко, не желая присутствовать при том, как другие будут рассматривать его картины.

Люди пришли, и поднялся большой шум, он был объявлен неслыханной гениальности художником, пусть и со странностями, зато живописцем милостью Божьей, и всё такое прочее, что говорят обычно знатоки и ораторы.

Художник Альберт обосновался тем временем в деревне, снял в крестьянском доме комнату и распаковал свои краски и кисти. Счастливый, он снова бродил по долам и горам, а потом изливал в своих картинах то, что испытал и прочувствовал.

И тут он узнал, что дома уже посмотрели его картины. В трактире за бокалом вина он прочитал большую хвалебную статью в столичной газете. Его имя было жирным шрифтом набрано в заголовке, и все колонки были полны пышных эпитетов. Но чем дальше он читал, тем больше удивлялся.

"Как прекрасно светится на картине с дамой в голубом жёлтый фон - новая, неслыханно смелая, очаровательная гармония!"

"Замечательна и экспрессивная пластика в натюрморте с розами. А уж серия автопортретов! Мы осмеливаемся поставить их в один ряд с подлинными шедеврами психологического портрета".

Странно, странно! Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь рисовал натюрморт с розами или даму в голубом, и никогда, насколько ему было известно, не писал автопортретов. Зато в статье не было упоминаний ни о глинистых берегах, ни об ангелах, ни о дождливом небе, ни о других столь дорогих ему образах.

Альберт вернулся в город. Прямо с дороги он отправился в свою квартиру, там было полно посетителей. У двери сидел человек, и Альберту пришлось купить билет, чтобы ему позволили войти.

Там были его работы, прекрасно ему знакомые. Но кто-то прикрепил к ним таблички и написал такое, о чем Альберт не имел понятия. На некоторых значилось: "Автопортрет", были там и другие названия. Какое-то время Альберт задумчиво стоял перед картинами и их неизвестными названиями. Он понял, что этим картинам можно было дать совсем другие имена. Он увидел, что его садовая ограда кому-то показалась облаком, а расщелины его скалистого пейзажа могли для других обернуться человеческим лицом.

В конце концов, это было не так уж и важно. Но Альберт предпочел тихо исчезнуть из дома и никогда больше не возвращаться в этот город. Он нарисовал ещё много картин, и дал им ещё много названий, и был при этом счастлив; но он никому их не показывал.

0 Rating 0.00 (0 Votes)

Жил на свете художник, который имел дар видеть и запечатлевать прекрасное.

Его умение увидеть Красоту - удивляло людей! Люди, которые жили рядом, смотрели на то же - и не замечали, что это - прекрасно!... До тех пор они этого не замечали, пока не превращал художник то, что видели и он, и они, - в совершенную картину!

Художник был великим Мастером Красоты. Он прикасался взглядом души к тому, что видел, - и изображал прекрасный миг Вечного Бытия на своих полотнах. И тогда - происходило чудо: не заметная прежде Красота - становилась явной для каждого, кто смотрел на картину художника!

Однажды он взялся за портрет худенькой и неприметной девушки, которую прежде никто не считал красивой. И сама она тоже стеснялась своей тонкости и нежности, своего хрупкого стана - и всегда опускала в смущении глаза...

"Столь некрасива, худа... - а ты её рисовать задумал!..." - художнику говорили люди.

Но художник не слушал тех, кто так говорили, - и рисовал. И тонкость, и грация, и нежный овал лица, и глубина чуть-чуть смущённых глаз - вдруг ожили на полотне, прекрасный облик создав.

И девушка смотрела, чуть дыша: "Не может быть, что это я... Тáк хороша картина!..."

"Я - только зеркало! - с улыбкою художник отвечал. - Тебе я красоту души твою всего лишь показал!

Теперь - живи, её от мира не тая!

Ты - как душа - подобна красоте зари! И нежностью твоей любви - ты всё, что видишь, озари!"

И женщину он старую увидел - и портрет её стал рисовать. И удивлялись люди: что в такой старухе он нашёл?

А художник - он каждую морщинку на руках её - как летопись писал. И были в летописях тех слова о жизни долгой и не простой, о доброте и о любви, о детях, вскормленных душевною заботой, о внуках, мудростью питаемых глубокой... И засияли лучики из глаз - в них свет струился - к тем людям, которые вокруг сейчас, и к тем, что ныне вдалеке... Их свет подобен был реке, которая имеет свой исток в сердечной доброте.

И на портрете том - любовь, и мудрость, и покой - вещали людям о жизни доброй, о душе большой! И - в восхищеньи - замирало множество людей перед картиной той! И видели они суть жизни, что прожита не зря. И обнимала их любовь души прекрасной - как нежная вечерняя заря...

Художник так всё то отобразил - что в почтеньи перед старой женщиной склонились люди...

Потом художник танцора рисовал. И в миге том, что он изображал, слились и танец, и танцор. И взмах руки, и музыка, и взор - теперь звучат на полотне! И тот, кто смотрит, - может пережить душой эмоции вдвойне: как тот, кто созерцает полотно, или как тот, кто - в танце - Богу гимн Любви поёт!

И рисовал художник капельку росы на тоненькой травинке.

Всего лишь... капелька воды на солнышке блестит. Но эта капля будто говорит: "Я - капелька в безбрежности Любви! И отразилась солнца красота - во мне! И словно в зеркальце моей любви - теперь сияют мир и красота Земли!"

И кистию своею художник ещё одно мгновенье в Вечном Бытии запечатлел:

Над морем - солнце вскинуло свои лучи! И - отразилось в облаках!... И птиц полёт - издалека в родимый край!... И берег моря с золотым песком!... Слились на полотне одном - творения Творца и человека! Открылась Вечность - в едином миге Красоты! И дýши освещал восходом солнечным - Безбрежный Света Бога Океан! И проявились в величии сей Красоты - Создателя её Незримые Черты!

Волшебным взглядом - художник тот был наделён: ведь за Творением - Творца всей Красоты способен видеть он!

И может людям он дарить - уменье видеть и любить!

Есть ли предел совершенства?

Есть ли конец у Пути?

Как относиться к своим достижениям?

Можно ли по первому взгляду судить о человеке?

Мешают ли недостатки и пороки развитию?

Где брать силы?

Чем можно гордиться, когда гордиться в принципе нечем?

Наверняка на некоторые из этих вопросов вы знаете ответы. А на некоторые, возможно, хотели бы узнать. Предлагаю вам две притчи о художниках. Надеюсь, они помогут.

У каждого свой Путь и свое место: кому-то легко выражать свои мысли словами, кому-то передавать эмоции цветом, а кто-то будет просто рисовать ручкой , и этим поможет кому-то выполнить свою роль...

И как обычно, мне интересно, какой еще потаенный смысл вы откроете в этих притчах.

Кто достоин победы? Притча о художнике

В те далекие времена, когда сосны щедро делились своими секретами с каплями горного ручья, когда чашка обычного чая дарила вдохновение художникам и поэтам, направляя и уплотняя мысль, в одном знатном селении проводились состязания мастеров живописи.

Много искусных художников принимало в нем участие. Много замечательных картин предстало пред глазами строгих судей.

И вот когда конкурс уже практически подошел к завершению, судьи пришли в замешательство: из двух прекраснейших совершенных произведений нужно было выбрать лучшее.

Они смотрели на замечательные полотна и не могли вынести свое решение. И как ни старались, не могли найти изъяна ни в оной из картин.

Так случилось, что среди гостей был знатный мудрец. Он вышел к судьям и предложил свою помощь.

- Ваши картины прекрасны! Я тоже, как и судьи, не вижу в них никаких изъянов. Поэтому прошу вас честно оценить свои произведения и указать на их недостатки.

Первый художник долго не думал:

- Я не вижу в моей работе никакого несовершенства. Она идеальна.

- А ты? - спросил мудрец второго художника.

Он помолчал некоторое время, затем нерешительно сказал:

- Многое я бы еще мог исправить в своей картине. И мое замешательство вызвано тем, что я не знаю, с какого недостатка мне лучше начать.

- Тебе и присуждается победа - заявил мудрец.

- Но как? - возмутился первый художник. - Моя работа идеальна!

- Вы оба достигли хороших высот в своем мастерстве, - ответил мудрец. И ваши работы на одном уровне. Но разве можно присудить победу художнику, у которого закрыты глаза: кто не видит, к чему ему стремиться?

Ты остановился, в то время как второй мастер еще продолжает свой путь.

Тайна портрета. Вторая притча о художнике

В одной далекой стране жил великий мудрец. А на другом конце Земли лежало царство великого царя. Мудрец далеко за пределами своей родины славился удивительными чудесами. Молва о нем дошла и до царя.

- Я самый мудрый и славный царь в моих землях, - казал как-то своему подданному великий правитель. Я все знаю, что твориться в моих владениях и в соседних государствах. Но я даже не знаю, как выглядит этот мудрец, слава которого уже идет впереди моей.

Он позвал к себе лучшего придворного художника и приказал нарисовать портрет прославленного старца. В разум царя закралась мысль, что если он выработает у себя такие же черты характера, то сможет стать еще более мудрым правителем.

Когда художник вернулся, царь собрал всех своих подданных магов, мыслителей и философов. Он приказал им по портрету определить характер этого человека, обозначить его нрав, манеры и привычки, чтобы узнать, в чем его сила.

После долгих размышлений и совещаний мудрецы сказали:

- О мудрейший из правителей! На этом портрете изображен очень властолюбивый, жестокий, высокомерный человек. Ему присущи практически все известные на Земле пороки.

Царь был обескуражен и возмущен:

- Разве может такой человек слыть великим мудрецом?! И разве могут ему принадлежать те подвиги, о которых идет молва?!

Спор не был завершен. Художник заверял, что портрет написан безукоризненно. Мыслители и философы были уверены в своих выводах. Но царь не мог согласиться с таким положением вещей. Он лично решил все проверить и отправился в далекие земли.

Долго путешествовал он по неизведанным краям, пока не нашел мудреца. И при первом же взгляде он понял, что портрет был написан безупречно.

Мудрец принял правителя, как полагается принимать гостя с далеких земель. Царь рассказал о цели своего визита.

- Твои подданные были правы, - сказал мудрец. - Как ты смог уже убедиться, и художник исполнил свою работу прекрасно.

- Но разве можно при таких качествах быть таким мудрым?

- Да будет тебе известно, что все эти качества, которые видны на моем портрете действительно принадлежали мне от рождения. И даже может в большей степени, чем это заметно по моему лицу.

Но моя сила в том, что напряженными усилиями и долгими стараниями я боролся со своими пороками, пока они не стали намного слабее моих достоинств. В этом моя слава и мудрость.

Художником он стал просто потому, что после школы надо было куда-то поступать. Он знал, что работа должна приносить удовольствие, а ему нравилось рисовать - так и был сделан выбор: он поступил в художественное училище. К этому времени он уже знал, что изображение предметов называется натюрморт, природы - пейзаж, людей - портрет, и еще много чего знал из области избранной профессии. Теперь ему предстояло узнать еще больше. "Для того чтобы импровизировать, сначала надо научиться играть по нотам, - объявил на вводной лекции импозантный преподаватель, известный художник.

- Так что приготовьтесь, будем начинать с азов". Он начал учиться "играть по нотам". Куб, шар, ваза... Свет, тень, полутень... Постановка руки, перспектива, композиция... Он узнал очень много нового - как натянуть холст и самому сварить грунт, как искусственно состарить полотно и как добиваться тончайших цветовых переходов...
Преподаватели его хвалили, а однажды он даже услышал от своего наставника: "Ты художник от бога!". "А разве другие - не от бога?", - подумал он, хотя, чего скрывать, было приятно. Но вот веселые студенческие годы остались позади, и теперь у него в кармане был диплом о художественном образовании, он много знал и еще больше умел, он набрался знаний и опыта, и пора было начинать отдавать.

Но... Что-то у него пошло не так. Нет, не то чтобы ему не творилось. И не то чтобы профессия разонравилась. Возможно, он просто повзрослел и увидел то, чего раньше не замечал. А открылось ему вот что: кругом кипела жизнь, в которой искусство давно стало товаром, и преуспевал вовсе не обязательно тот, кому было что сказать миру - скорее тот, кто умел грамотно подавать и продавать свое творчество, оказаться в нужное время, в нужном месте, с нужными людьми. Он, к сожалению, так этому и не научился. Он видел, как его товарищи мечутся, ищут себя и свое место под солнцем, а некоторые в этих метаниях "ломаются", топят невостребованность и неудовлетворенность в алкоголе, теряют ориентиры, деградируют... Он знал: часто творцы опережали свою эпоху, и их картины получали признание и хорошую цену только после смерти, но это знание мало утешало.

Он устроился на работу, где хорошо платили, целыми днями разрабатывал дизайн всевозможных буклетов, визиток, проспектов, и даже получал от этого определенное удовлетворение, а вот рисовал все меньше и не охотнее. Вдохновение приходило все реже и реже. Работа, дом, телевизор, рутина... Его все чаще посещала мысль: "Разве в этом мое призвание? Мечтал ли я о том, чтобы прожить свою жизнь вот так, "пунктиром", словно это карандашный набросок? Когда же я начну писать свою собственную картину жизни? А если даже и начну - смогу ли? А как же "художник от бога"?". Он понимал, что теряет квалификацию, что превращается в зомби, который изо дня в день выполняет набор определенных действий, и это его напрягало.

Чтобы не сойти с ума от этих мыслей, он стал по выходным отправляться с мольбертом в переулок Мастеров, где располагались ряды всяких творцов-умельцев. Вязаные шали и поделки из бересты, украшения из бисера и лоскутные покрывала, глиняные игрушки и плетеные корзинки - чего тут только не было! И собратья-художники тоже стояли со своими нетленными полотнами, в больших количествах. И тут была конкуренция... Но он плевал на конкуренцию, ему хотелось просто творить... Он рисовал портреты на заказ. Бумага, карандаш, десять минут - и портрет готов. Ничего сложного для профессионала - тут всего и требуется уметь подмечать детали, соблюдать пропорции да слегка польстить заказчику, так, самую малость приукрасить натуру. Он это делал умело, его портреты людям нравились. И похоже, и красиво, лучше, чем в жизни. Благодарили его часто и от души. Теперь жить стало как-то веселее, но он отчетливо понимал, что это "живописание" призванием назвать было бы как-то... чересчур сильно. Впрочем, все-таки лучше, чем ничего.

Однажды он сделал очередной портрет, позировала ему немолодая длинноносая тетка, и пришлось сильно постараться, чтобы "сделать красиво". Нос, конечно, никуда не денешь, но было в ее лице что-то располагающее (чистота, что ли?), вот на это он и сделал акцент. Получилось неплохо.
- Готово, - сказал он, протягивая портрет тетке. Та долго его изучала, а потом подняла на него глаза, и он даже заморгал - до того пристально она на него смотрела. - Что-то не так? - даже переспросил он, теряясь от ее взгляда.
- У вас призвание, - сказала женщина. - Вы умеете видеть вглубь...
- Ага, глаз-рентген, - пошутил он.
- Не то, - мотнула головой она. - Вы рисуете как будто душу... Вот я смотрю и понимаю: на самом деле я такая, как вы нарисовали. А все, что снаружи - это наносное. Вы словно верхний слой краски сняли, а под ним - шедевр. И этот шедевр - я. Теперь я точно знаю! Спасибо.
- Да пожалуйста, - смущенно пробормотал он, принимая купюру - свою привычную таксу за блиц-портрет.

Тетка была, что и говорить, странная. Надо же, "душу рисуете"! Хотя кто его знает, что он там рисовал? Может, и душу... Ведь у каждого есть какой-то внешний слой, та незримая шелуха, которая налипает в процессе жизни. А природой-то каждый был задуман как шедевр, уж в этом он как художник был просто уверен!

Теперь его рисование наполнилось каким-то новым смыслом. Нет, ничего нового в технологию он не привнес - те же бумага и карандаш, те же десять минут, просто мысли его все время возвращались к тому, что надо примериться и "снять верхний слой краски", чтобы из-под него освободился неведомый "шедевр". Кажется, получалось. Ему очень нравилось наблюдать за первой реакцией "натуры" - очень интересные были лица у людей. Иногда ему попадались такие "модели", у которых душа была значительно страшнее, чем "внешний слой", тогда он выискивал в ней какие-то светлые пятна и усиливал их. Всегда можно найти светлые пятна, если настроить на это зрение. По крайней мере, ему еще ни разу не встретился человек, в котором не было бы совсем ничего хорошего. -

Слышь, братан! - однажды обратился к нему крепыш в черной куртке. - Ты это... помнишь, нет ли... тещу мою рисовал на прошлых выходных.
Тещу он помнил, на старую жабу похожа, ее дочку - постареет, крысой будет, и крепыш с ними был, точно. Ему тогда пришлось напрячь все свое воображение, чтобы превратить жабу в нечто приемлемое, увидеть в ней хоть что-то хорошее.
- Ну? - осторожно спросил он, не понимая, куда клонит крепыш.
- Так это... Изменилась она. В лучшую сторону. Как на портрет посмотрит - человеком становится. А так, между нами, сколько ее знаю, жаба жабой...
Художник невольно фыркнул: не ошибся, значит, точно увидел...
- Ну дык я тебя спросить хотел: можешь ее в масле нарисовать? Чтобы уже наверняка! Закрепить эффект, стало быть... За ценой не постою, не сомневайся!
- А чего ж не закрепить? Можно и в масле, и в маринаде, и в соусе "майонез". Только маслом не рисуют, а пишут.
- Во-во! Распиши ее в лучшем виде, все оплачу по высшему разряду!
Художнику стало весело. Прямо "портрет Дориана Грея", только со знаком плюс! И раз уж предлагают - отчего не попробовать? Попробовал, написал. Теща осталась довольна, крепыш тоже, а жена его, жабина дочка, потребовала, чтобы ее тоже запечатлели в веках. От зависти, наверное. Художник и тут расстарался, вдохновение на него нашло - усилил сексуальную составляющую, мягкости добавил, доброту душевную высветил... Не женщина получилась - царица!

Видать, крепыш был человеком широкой души и впечатлениями в своем кругу поделился. Заказы посыпались один за другим. Молва пошла о художнике, что его портреты благотворно влияют на жизнь: в семьях мир воцаряется, дурнушки хорошеют, матери-одиночки вмиг замуж выходят, у мужиков потенция увеличивается. Теперь не было времени ходить по выходным в переулок Мастеров, да и контору свою оставил без всякого сожаления. Работал на дому у заказчиков, люди все были богатые, платили щедро, передавали из рук в руки. Хватало и на краски, и на холсты, и на черную икру, даже по будням. Квартиру продал, купил побольше, да с комнатой под мастерскую, ремонт хороший сделал.

Казалось бы, чего еще желать? А его снова стали посещать мысли: неужели в этом его призвание - малевать всяких "жаб" и "крыс", изо всех сил пытаясь найти в них хоть что-то светлое? Нет, дело, конечно, хорошее, и для мира полезное, но все-таки, все-таки... Не было у него на душе покоя, вроде звала она его куда-то, просила о чем-то, но вот о чем? Не мог расслышать. Однажды его неудержимо потянуло напиться. Вот так вот взять - и в драбадан, чтобы отрубиться и ничего потом не помнить. Мысль его напугала: он хорошо знал, как быстро люди творческие добираются по этому лихому маршруту до самого дна, и вовсе не хотел повторить их путь.

Надо было что-то делать, и он сделал первое, что пришло в голову: отменил все свои сеансы, схватил мольберт и складной стул и отправился туда, в переулок Мастеров. Сразу стал лихорадочно работать - делать наброски улочки, людей, парка, что через дорогу. Вроде полегчало, отпустило...

Простите, вы портреты рисуете? Так, чтобы сразу, тут же получить, - спросили его. Он поднял глаза - рядом женщина, молодая, а глаза вымученные, словно выплаканные. Наверное, умер у нее кто-то, или еще какое горе...
- Рисую. Десять минут - и готово. Вы свой портрет хотите заказать?
- Нет. Дочкин. Тут он увидел дочку - поперхнулся, закашлялся. Ребенок лет шести от роду был похож на инопланетянчика: несмотря на погожий теплый денек, упакован в серый комбинезон, и не поймешь даже, мальчик или девочка, на голове - плотная шапочка-колпачок, на лице - прозрачная маска, и глаза... Глаза старичка, который испытал много-много боли и готовится умереть. Смерть в них была, в этих глазах, вот что он там явственно узрел. Он не стал ничего больше спрашивать. Таких детей он видел по телевизору и знал, что у ребенка, скорее всего, рак, радиология, иммунитет на нуле - затем и маска, и что шансов на выживание - минимум. Неизвестно, почему и откуда он это знал, но вот как-то был уверен. Наметанный глаз художника, подмечающий все детали... Он бросил взгляд на мать - да, так и есть, она знала. Внутренне уже готовилась. Наверное, и портрет захотела, потому что последний. Чтоб хоть память была...
- Садись, принцесса, сейчас я тебя буду рисовать, - сказал он девочке-инопланетянке. - Только смотри, не вертись и не соскакивай, а то не получится. Девочка вряд ли была способна вертеться или вскакивать, она и двигалась-то осторожно, словно боялась, что ее тельце рассыплется от неосторожного движения, разлетится на мелкие осколки. Села, сложила руки на коленях, уставилась на него своими глазами мудрой черепахи Тортиллы, и терпеливо замерла. Наверное, все детство по больницам, а там терпение вырабатывается быстро, без него не выживешь. Он напрягся, пытаясь разглядеть ее душу, но что-то мешало - не то бесформенный комбинезон, не то слезы на глазах, не то знание, что старые методы тут не подойдут, нужно какое-то принципиально новое, нетривиальное решение. И оно нашлось! Вдруг подумалось: "А какой она могла бы быть, если бы не болезнь? Не комбинезон дурацкий, а платьице, не колпак на лысой головенке, а бантики?". Воображение заработало, рука сама по себе стала что-то набрасывать на листе бумаги, процесс пошел. На этот раз он трудился не так, как обычно. Мозги в процессе точно не участвовали, они отключились, а включилось что-то другое. Наверное, душа. Он рисовал душой, так, как будто этот портрет мог стать последним не для девочки, а для него лично. Как будто это он должен был умереть от неизлечимой болезни, и времени оставалось совсем чуть-чуть, может быть, все те же десять минут.

Готово, - сорвал он лист бумаги с мольберта. - Смотри, какая ты красивая! Дочка и мама смотрели на портрет. Но это был не совсем портрет и не совсем "с натуры". На нем кудрявая белокурая девчонка в летнем сарафанчике бежала с мячом по летнему лугу. Под ногами трава и цветы, над головой - солнце и бабочки, улыбка от уха до уха, и энергии - хоть отбавляй. И хотя портрет был нарисован простым карандашом, почему-то казалось, что он выполнен в цвете, что трава - зеленая, небо - голубое, мяч - оранжевый, а сарафанчик - красный в белый горох.
- Я разве такая? - глухо донеслось из-под маски.
- Такая-такая, - уверил ее художник. - То есть сейчас, может, и не такая, но скоро будешь. Это портрет из следующего лета. Один в один, точнее фотографии. Мама ее закусила губу, смотрела куда-то мимо портрета. Видать, держалась из последних сил.
- Спасибо. Спасибо вам, - сказала она, и голос ее звучал так же глухо, как будто на ней тоже была невидимая маска. - Сколько я вам должна?
- Подарок, - отмахнулся художник. - Как тебя зовут, принцесса?
- Аня... Он поставил на портрете свою подпись и название: "Аня". И еще дату - число сегодняшнее, а год следующий.
- Держите! Следующим летом я вас жду. Приходите обязательно! Мама убрала портрет в сумочку, поспешно схватила ребенка и пошла прочь. Ее можно было понять - наверное, ей было больно, ведь она знала, что следующего лета не будет.

Зато он ничего такого не знал, не хотел знать! И он тут же стал набрасывать картинку - лето, переулок Мастеров, вот сидит он сам, а вот по аллее подходят двое - счастливая смеющаяся женщина и кудрявая девочка с мячиком в руках. Он вдохновенно творил новую реальность, ему нравилось то, что получается. Очень реалистично выходило! И год, год написать - следующий! Чтобы чудо знало, когда ему исполниться!
- Творите будущее? - с интересом спросил кто-то, незаметно подошедший из-за спины. Он обернулся - там стояла ослепительная красавица, вся такая, что и не знаешь, как ее назвать. Ангел, может быть? Только вот нос, пожалуй, длинноват... - Узнали? - улыбнулась женщина-ангел. - Когда-то вы сотворили мое будущее. Теперь - будущее вот этой девочки. Вы настоящий Творец! Спасибо...
- Да какой я творец? - вырвалось у него. - Так, художник-любитель, несостоявшийся гений... Говорили, что у меня талант от бога, а я... Малюю потихоньку, по мелочам, все пытаюсь понять, в чем мое призвание.
- А вы еще не поняли? - вздернула брови женщина-ангел. - Вы можете менять реальность. Или для вас это не призвание?
- Я? Менять реальность? Да разве это возможно?
- Отчего же нет? Для этого нужно не так уж много! Любовь к людям. Талант. Сила веры. Собственно, все. И это у вас есть. Посмотрите на меня - ведь с вас все началось! Кто я была? И кто я теперь? Она ободряюще положила ему руку на плечо - словно крылом обмахнула, улыбнулась и пошла.
- А кто вы теперь? - запоздало крикнул он ей вслед.
- Ангел! - обернулась на ходу она. - Благодарю тебя, Творец!

... Его и сейчас можно увидеть в переулке Мастеров. Старенький мольберт, складной стульчик, чемоданчик с художественными принадлежностями, большой зонт... К нему всегда очередь, легенды о нем передаются из уст в уста. Говорят, что он видит в человеке то, что спрятано глубоко внутри, и может нарисовать будущее. И не просто нарисовать - изменить его в лучшую сторону. Рассказывают также, что он спас немало больных детей, переместив их на рисунках в другую реальность. У него есть ученики, и некоторые переняли его волшебный дар и тоже могут менять мир. Особенно выделяется среди них белокурая кудрявая девочка лет четырнадцати, она умеет через картины снимать самую сильную боль, потому что чувствует чужую боль как свою. А он учит и рисует, рисует... Никто не знает его имени, все называют его просто - Творец. Что ж, такое вот у человека призвание...

Материал из архива Bezdepik. Народные поверья, толкования и астрологические прогнозы приводятся как часть культуры и не являются научно доказанными. По вопросам здоровья, права и финансов обращайтесь к специалистам.