О любви и жизни. Письма еврейской музе А ну пошел вон отсюда

- Евсей Лазаревич Слоним - был евреем, родившемся 30 января 1865 в местечке Шклов близ Могилёва в небогатой семье Лазаря Залмановича Сланима. С большим трудом он пробивал себе дорогу в жизни, но, в конце концов, стал известным петербургским адвокатом. Все три дочери Евсея Слонима получили блестящее образование, свободно владели несколькими иностранными языками, занимались балетом, музицировали, играли в теннис...

08 мая 1923 года на костюмированном балу Владимир танцевал со стройной девушкой в полумаске. "Кто вы, таинственная незнакомка?" Володя лукавил: он сразу же узнал ее по нежному изгибу шеи и огромным иудейским глазам, которые не смогла скрыть маска. Он встречал девушку в издательстве "Орбис", куда заходил по делам.

Это была Вера Слоним, дочь местного издателя из России. Ее отец Евсей Слоним изучал право в Петербурге, однако юристом не стал: ему, как теперь говорят, помешал "пятый пункт". Чтобы обойти процентную норму для евреев, он должен был креститься, но, хоть и был равнодушен к иудаизму, посчитал ниже своего достоинства примыкать к какой-либо церкви из выгоды.

Евсей Слоним нашел в себе силы пренебречь полученным образованием и освоить новую профессию. Он стал лесопромышленником и лесоторговцем, и дочь с гордостью вспоминала, что на месте каждого поваленного дерева он сажал новое. В эмиграции он открыл издательство "Орбис", решив издавать русскую литературу в английских переводах. Вера получила в Петербурге прекрасное образование, гувернантки научили ее хорошему английскому и неплохому французскому. Она запоем читала, писала стихи, и молодой симпатичный поэт без труда покорил ее сердце

Могло показаться, что Берлин захвачен русскими, причем не жалкими, запуганными беженцами, а высокообразованным, жизнеспособным сообществом интеллигентов и аристократов.

"Руль" был лишь одним из 150 периодических изданий, выходящих на русском языке. К 1923 году по изданию русской литературы Берлин превосходил Москву и Петроград. Восемьдесят шесть русских издательств было основано в Берлине. Одно из них принадлежало Евсею Слониму, Вериному отцу .

Они с партнером довольно быстро создали фирму под названием "Орбис". Днем Вера работала в конторе - очевидно, для того, чтобы заработать денег на прогулки верхом в Тиргартене. Но эти прогулки прекратились в связи с инфляцией; последующие годы были для эмигрантов еще более тяжелыми.

К 1924 году центр русской эмиграции переместится в Париж. Но еще несколько месяцев русская культурная жизнь в Берлине с ее чередой публичных литературных чтений и веселых ежевечерних пирушек продолжала бурлить.

Вера и Владимир Набоковы

Их звали "неразлучные ВВ", потому что эти двое - Вера и Владимир - действительно поражали окружающих своей преданностью друг другу и тем, что все пятьдесят два года, что длился их брак, они прошли по жизни рука об руку.

Владимир Набоков тогда еще не был столь известным писателем, каким будет в последующие годы, а просто подающим надежды молодым литератором, но Верочка Слоним, которая читала его произведения, твердо сказала: "Это величайший писатель своего времени!" Скромная девушка сказала это только себе, но слова эти оказались пророческими.

И Набоковы, и Слонимы покинули Россию во времена великих революционных потрясений и в 20-е годы выехали за границу. Встретились молодые люди уже в Берлине, на благотворительном балу, и чувства у обоих вспыхнули сразу. Время наступало такое, что раздумывать о том, что молодой семье особо не на что будет жить, было некогда - и Володя с Верой, верно решив, что в водовороте революций, войн и политических потрясений лучше держаться вместе, не откладывая дела в долгий ящик, поженились.

Это, безусловно, был брак по любви, но, как известно, даже в пылкой взаимной любви один целует, а другой только подставляет щеку. Вера была для Владимира всем одновременно: женой, матерью, любовницей, машинисткой, литературным агентом, кухаркой и прислугой... Даже болея, она, не вставая с постели, лежа перепечатывала на машинке работы мужа! Поговаривали, что в сумочке у нее даже имеется маленький пистолет - на случай, если ненаглядного Володеньку придется защищать от хулиганов!

За долгие годы брака они как будто срослись и всегда ходили, держась под руку. Вне дома их почти никогда не видели отдельно, и поэтому некоторые даже утверждали, что Набоков слепой и передвигается по улице только благодаря жене! Вся совместная жизнь Набоковых была окутана таким плотным облаком легенд, что даже сегодня, когда творчество и личная жизнь писателя глубоко исследованы, некоторые слухи продолжают жить.

Например, многие современники были твердо убеждены: все книги, вышедшие под именем Владимира Набокова, написаны именно Верой! Потому как это ее постоянно видели склоненной над машинкой, это она не позволяла выбросить ни единого, даже самого ничтожного листочка с рукописным текстом, это она работала, работала, работала... в то время как ее мужа никто и никогда не лицезрел за письменным столом!

На самом деле Набоков терпеть не мог письменные столы, он мог работать где угодно - в кресле, на балконе, в ванной комнате, но только не там, где по классическим канонам положено работать писателю. Вера же проводила за столом, на котором стояла ее машинка, целые дни. Также она всю жизнь была для своего гениального мужа и водителем - Набоков не умел водить машину. На совести жены лежало буквально все: от сворачивания зонтиков (Володенька терпеть не может это занятие!) до секретарских обязанностей: ответить на звонок, написать письма, найти потерянный забывчивым мужем любой предмет...

Сама Вера Набокова всегда гордо говорила: "Гений не живет - он работает!" Под словом "живет" она как раз и подразумевала все то, что им, вернее практически ей одной, пришлось вынести за первые небогатые, а порой и откровенно голодные годы совместной жизни: было их, ни много и ни мало - сначала в Германии, а потом, когда к власти пришли фашисты и им пришлось снова эмигрировать, на этот раз в Америку, - почти тридцать...

За первыми тридцатью годами, когда семья Набоковых нуждалась буквально во всем, от сахара до писчей бумаги, пришли годы признания и относительного благополучия. Но все равно именно Вере приходилось и переписывать набело лекции, которые муж читал в Корнуолльском университете, будучи в должности профессора русской словесности, и привозить его на те же лекции в автомобиле, и - боже правый! - самой вести его в аудиторию за руку! Наверное, правы были те, кто считал Набокова слепым - ну кого еще жена водила за ручку, да еще и садилась дожидаться в первом ряду, чтобы отвезти после лекции обратно?

Однако все это: и раздача студентам экзаменационных билетов, и то, как она бросалась помогать любимому мужу передвигать доску, и как трогательно вела его обратно к машине - и было тем, что в литературе, которую так замечательно преподавал профессор Набоков американским студентам, называлось великой всепоглощающей любовью... И пусть над ними потешались не только студенты, уверенные в том, что "мадам профессор" еще и сама проверяет их работы, но и многие, кто видел эту трогательную пару, - Набоковым было все равно, что о них говорят. Они любили друг друга.

Вера освобождала для своего мужа самое драгоценное, что только может быть у писателя, - время для творчества. От его имени она отвечала на все письма, причем обычно они начинались так: "Мой муж просил меня сообщить, что, по его мнению..." - дальше действительно шло мнение самого Набокова, но отвечать на огромное количество писем он просто не имел возможности, а вот Вера - Вера могла и умела буквально все!

Не будет преувеличением сказать, что ни одно из великих произведений Набокова не вышло бы в свет, не будь рядом жены. Так, самый знаменитый на сегодня и самый скандальный роман мужа - "Лолиту" - Вера несколько раз буквально вынимала из мусорного ведра! Набоков, сначала загоревшись идеей написать это произведение, быстро остыл, и только упорство Веры, усаживавшей мужа за написание "Лолиты" чуть ли не силой, позволило роману выйти и совершить триумфальное шествие по миру.

Именно после "Лолиты", принесшей автору мировую известность, семья начала жить в относительном достатке. Но Вера трудилась так же упорно и много, как раньше: ей, перепечатавшей три тысячи страниц переводов Пушкина на английский язык, обязаны и сам Набоков, который без жены просто не справился бы с этой титанической работой, и английская литература, обогатившаяся прекрасными переводами великого русского поэта, сделанными не менее великим русским прозаиком.

То, что Набоков почти никогда сам не отвечал по телефону, не писал писем и еще много чего не делал лично, в конце концов и породило слухи о том, что он находится под тиранией своей жены. На самом деле писателю было удобно так жить, а его верная Вера, добровольно взвалившая на себя огромный груз бытовых и издательских проблем, просто освободила его от всей этой рутины. Более того - эта женщина, настоящая муза и помощница великого человека, никогда не позволяла себе выдвигаться на первый план или как-то менять планы мужа, даже если ей самой это было неудобно.

Многие исследователи творчества и жизни Набокова утверждают, что литературный и критический талант самой Веры не уступал таланту мужа, но эта самоотверженная женщина решила, что главным в их семье - абсолютно во всем! - будет он... Именно благодаря продюсерским и житейским талантам Веры семья наконец-то разбогатела и последние годы жизни Набоковы провели в Швейцарии, на берегу Женевского озера.

Возможно, читая эти строки, кто-то подумает, что Набоков просто всю жизнь пользовался услугами своей жены и не давал ничего взамен, кроме возможности любоваться "творением рук своих". Однако это не так: писатель чрезвычайно высоко ценил свою спутницу жизни и даже мог порвать многолетние дружеские отношения с людьми, которые невзначай или умышленно обидели его музу.

Они не любили обнажать свои чувства прилюдно, и о замечательной, с годами не увядавшей, а все более расцветавшей любви этих двоих, таких странных и таких талантливых людей, все сказали письма, которые они писали друг другу в моменты разлуки. Они не жалели друг для друга ласковых слов: "Любовь моя", "Мое счастье, мое золотое, изумительное счастье", "Да, я тебя люблю, я тебя бесконечно люблю" - все это было написано ими после пятидесяти лет брака!

Владимир Набоков умер в 1977-м, его жена Вера - в 1991 году. И после смерти она осталась в тени своего великого мужа - на памятнике, установленном на ее могиле, высечена лишь скромная надпись: "Супруга, муза и литературный агент".

Вера Вера - это, когда некуда идти. "Без тебя не могу творити ничесоже" (т.е. "ничего")."Вера есть непытливое согласие" Свт. Григорий

Владимир МЕНЬШОВ. Вера АЛЕНТОВА В. Меньшов родился 17 сентября 1939 года в Астрахани в простой семье. Его отец был первым помощником на пассажирском судне, мать - домохозяйкой.Несмотря на романтическую профессию отца, Владимир с детства мечтал стать актером. Поэтому сразу

БАЕРСКИЙ Владимир Гелярович (Боярский Владимир Ильич) Полковник РККАГенерал-майор ВС КОНРРодился 10 декабря 1901 г. в селе Бродецкое Бердичевского уезда Киевской губернии. Поляк. Из рабочих. В 1922 г. окончил рабочий факультет, в 1926 г. - экономический факультет института

Владимир Крупин Владимир Алексеевич Солоухин Всей своей жизнью мы зарабатываем себе свою смерть. Только смерть обозначает истинные масштабы ушедшего человека. Особенно писателя.Насколько тиха и величественна была земная кончина Владимира Солоухина, настолько же резко

ВЛАДИМИР МЕНЬШОВ И ВЕРА АЛЕНТОВА Они считаются одной из самых блестящих и преуспевающих пар российского кинематографа. Глава семейства снимает суперпопулярные фильмы. Мать, хранительница очага, исполняет в них главные роли. Красавица-дочь - признанная телезвезда. Но,

Вера Левченко и Владимир Холодный: "Сказка любви

ВЕРА Миссис Владимир Набоков Посвящается Марку Введение Репортер: Не скажете ли вы, как важно для вас участие жены в вашей работе? Набоков: Нет, не могу сказать. "Лиснер", 23 октября 1969 г. Это история о женщине, о мужчине, а также о семейном союзе, о триединстве, которое

Вера Весть о прибывших вчера на соседнюю станцию детях из Ленинграда разлетелась по деревне моментально. А сегодня уполномоченный от района ходил по нашим порядкам, беседовал с женщинами и сообщал, что завтра на станцию Смагино тоже прибудет санитарный вагон с

Красный партизан Багрицкий. Петлюровец Владимир Сосюра. Большевистский акмеист Владимир Нарбут. 1919-1920 Во время интервенции, после ухода австрияков и германцев, Одессу поделили на четыре зоны: французскую, греческую, петлюровскую и деникинскую. Границами служили ряды

Композитор и "радийные" мужчины. Владимир Шаинский, Владимир Трифонов, Дмитрий Иванов Вскоре после первых гастролей, в 1966 году, на Аллу Пугачеву обратил внимание редактор популярной воскресной радиопередачи "С добрым утром!" Владимир Трифонов. Он славился тем, что везде

Вера А ты опять сегодня не пришла, А я так ждал, надеялся и верил, Что зазвонят опять коло кола-а И ты войдешь в распахнутые двери. Оригинал текста песни на Ktopoet.ru:http://ktopoet.ru/node/1845 Надежда умирает последней Вера у русских людей крепкая. Я говорю о вере в бога. Я не хочу сейчас

ГЛАВА 26 1979 год. Третья поездка Люси. Дело Затикяна, Багдасаряна и Степаняна. Мои обращения к Брежневу. Две поездки в Ташкент. Новое дело Мустафы Джемилева. Адвентисты. Владимир Шелков. Письмо крымских татар Жискар д’Эстену и мое новое обращение к Брежневу. Збигнев

Владимир Зелинский. Евангелие от Андрея и вера третьего тысячелетия Апостол Андрей в Евангелии Представим на минуту мозаику, одну из тех старинных мозаик, которые покрывали купола или стены старинных византийских храмов. Предположим, что каждая из плиток этой мозаики -

Битники и другие Набоковы "Гинзберг ответственен за освобождение дыхания американской поэзии в середине века /.../ Более всего он продемонстрировал, что ничто в американской и эротической реальности не может быть отвергнуто и может занять своё место в американской

Ве́ра Евсе́евна Набо́кова (англ. Véra Nabokov , урождённая Сло́ним ; 5 января , Санкт-Петербург - 7 апреля , Веве) - литературный деятель, редактор, жена, муза и хранительница литературного наследия Владимира Набокова .

Биография

Родилась в Санкт-Петербурге, в семье адвоката Евсея Лазаревича Слонима (1865-1928), родом из Шклова , и Славы Борисовны Слоним (урождённой Фейгиной, 1872-1928), родившейся в Могилёве . После окончания Петербургского университета Евсею Слониму была присвоена степень кандидата права; работал лесопромышленником в фирме, занимавшейся экспортом леса из Смоленской губернии в Европу, был управляющим имением М. П. Родзянко (1913-1917). Племянница матери (двоюродная сестра Веры Слоним) - Анна Лазаревна Фейгина (1888-1972) - была близкой подругой Владимира Набокова.
Окончила шесть классов гимназии княгини Оболенской (1916) и седьмой класс в гимназии в Одессе (1919). Работала у отца в импортно-экспортной конторе (с 1922-го года) и издательстве "Орбис" (с 23-го). 15 апреля 1925 года вышла замуж за В. Набокова.

После переезда семьи в Берлин, училась в школе Stolze und Schrey (1928) и в это время работала стенографисткой в бюро "Attachi commercial" французского посольства. До прихода нацистов к власти в 33-м году, с весны 30-го года работала в адвокатском бюро "Weil, Gans & Dieckmann". Затем, спустя только два года, весной 35-го смогла устроиться в бюро "Ruthsspreicher", но вследствие гонений на служащих еврейского происхождения вынуждена была оставить и эту работу.

В. Набоков уезжает во Францию, а в конце апреля 37-го года В. Набокова и сын Дмитрий выезжают в Прагу, а затем семья Набоковых переезжает в Канны (Франция), где живут с июля 1937 года. В мае 1940 года покидают Францию и уезжают в США на пароходе "Champlain", при содействии Общества помощи еврейским иммигрантам HIAS . Летом 1940 года семья Набоковых жила в Вермонте, в 1941 году уезжают из Нью-Йорка, В. Набоков приглашён прочесть курс лекций в Стэнфордском университете .

В 1941 году В. Набокова и семья живут в Пало-Альто , где В. Набоков работает в университете, читая лекции и делая переводы русских классиков. Осенью переехали в Уэллсли, где Набоков также читал литературу в Wellesley College . Осенью 1942 года переезжают в Кембридж , где В. Набокова делала переводы и давала частные уроки. Иногда она заменяла мужа, Владимира Набокова, на лекциях, кроме того, выступала в качестве ассистента, литературного агента, секретаря, водителя В. Набокова, в поздние годы отвечала на многие адресованные ему письма.

Двоюродным братом Веры Набоковой был Вениамин Лейзерович Фейгин - отец композитора Леонида Фейгина . Способствовала эмиграции Л. Фейгина с женой, пианисткой Г. Максимовой, в Англию.

После смерти мужа перевела на русский его роман "Pale Fire " (англ.) под названием "Бледный огонь " (Ann Arbor: Ardis, 1983).

Напишите отзыв о статье "Набокова, Вера Евсеевна"

Примечания

Литература

• Фейгин Л. В. Моя жизнь. М., 1993
• Шифф Стейси. Вера (Миссис Владимир Набоков): Биография / Пер. с английского О. Кириченко. М., 2002

Ссылки

• gatchina3000.narod.ru/literatura/nabokov_v_v/museum/slonimveraevs.htm

Отрывок, характеризующий Набокова, Вера Евсеевна

Владимир Набоков - повелитель Лолит

В автобиографическом романе "Другие берега" Набоков рассекретил источник "интеллектуального высокомерия", которое стало определяющей чертой его творчества: "Был я трудный, своенравный, до прекрасной крайности избалованный ребенок". Он родился VIP-персоной. Набоковы принадлежали к "старому, сказочно богатому аристократическому роду"...

Дед писателя служил министром юстиции при Александре II и III, отец был известным юристом, входил в состав первой Думы. В семье сохранилась легенда о дуэли отца. Якобы он стрелялся с неким господином, посмевшим утверждать, что Владимир Дмитриевич женился на Елене Рукавишниковой (матери Набокова) из-за денег. Рукавишниковы были миллионерами.

Супруги Набоковы родили пятерых детей, Владимир был старшим и любимым. Общению со сверстниками он предпочитал "общество бабочек", интеллектуальный досуг делил между шахматами и "пожиранием книг". Читать и писать по-английски научился раньше, чем по-русски. С детства проявлял синестетические способности - воспринимал явления сразу несколькими органами чувств (буквы у него имели вкус и цвет).

Пятеро детей Набоковых, Ялта, ноябрь 1918 г.: Владимир (род. 1899), Кирилл (род. 1910), Ольга (род. 1903), Сергей (род. 1900) и Елена (род. 1906)

Семья жила в Петербурге на Большой Морской № 47, В трехэтажном особняке розового гранита. Дом обслуживали пятьдесят лакеев; красный отцовский автомобиль отвозил Владимира в Тенишевское училище. Летние месяцы Набоковы проводили в загородном имении Рождествено, где в обиходе были распоряжения "старшим и младшим садовникам".

Через пятьдесят лет советские литературоведы объяснят ненависть Набокова к СССР обидой за потерянные миллионы. Ненависти не было, его нелюбовь имела другой цвет и вкус: "Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой никак не связано с имущественными вопросами. Презираю россиянина-зубра, ненавидящего коммунистов потому, что они, мол, украли у него деньжата и десятины. Моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству".

Эмиграция из советской России затянулась на полтора года. Наконец семья Набоковых осела в русском Берлине. В начале 20-х гг. именно здесь находился центр русской эмиграции - община насчитывала более полумиллиона человек и вела "не лишенную приятности жизнь в вещественной нищете и духовной неге". За пятнадцать лет, прожитых в Германии, Владимир Набоков не прочел ни одной немецкой газеты и не слишком тяготился незнанием немецкого языка. Его жизнь состояла из эпизодических публикаций, литературных вечеров, подработки статистом на съемочных площадках или учителем тенниса.

Набоков в Кембридже, 1920 г.

Известный в узких кругах поэт и ловелас, гуляя по улице, отгонял поклонниц тростью. Весной 1923 года на благотворительном маскараде Владимиру передали записку: незнакомка назначила ему тайное свидание - поздним вечером на мосту. Он ждал ночную бабочку, а пришел серый волк. Стройный девичий силуэт едва угадывался под темными одеждами, лицо скрывала шелковая волчья маска.

Девушка знала наизусть все стихи Набокова и безупречно выдержала интригу: она так и не сняла маску на первом свидании. Трудно представить более точное попадание в сердце нарцисса и мастера шахматных задач. Владимир "воспользовался совершенной свободой в этом мире теней, чтобы взять ее за призрачные локти; но она выскользнула из узора".

Позднее он узнал ее имя - Вера Слоним. Она мечтала стать летчицей, стреляла из автоматического ружья в тире, ходила на боксерские матчи и автогонки, яростно спорила о политике и - представься случай - застрелила бы Троцкого. О ней говорили:"Каждый в русской среде понимал, кто и что имеется в виду, когда произносится "Верочка". За этим именем скрывался боксер, вступивший в схватку и четко бьющий в цель".

В 1919 году женская половина семейства Слоним с сорока тремя чемоданами бежала из революционного Петрограда. Отец Евсей Слоним, потомственный купец из Могилева,торговец, лесопромышленник, юрист и издатель, был приговорен большевиками к смертной казни и бежал раньше. Семья должна была воссоединиться в Одессе, чтобы потом эмигрировать в Германию. Три сестры Слоним с прислугой успели вскочить в последний товарный вагон состава, идущего на юг - обратной дороги не было, за поездом уже разбирали шпалы.

На одной из станций в вагон ввалились петлюровцы (дело их рук - волна еврейских погромов на юге России). Молодчики прицепились к еврейскому пареньку. Семейство Слоним с ужасом ждало жестокой развязки. Не смолчала только восемнадцатилетняя Вера. Замечание субтильной еврейской барышни потрясло петлюровцев настолько, что они вызвались проводить семью Слоним до места встречи с отцом, обеспечивая им охрану. Вера любила вспоминать эту историю.

Вера Набокова, середина 20-х гг.

Немногочисленные друзья, напротив, благоразумно обходили еврейскую тему стороной, боясь непредсказуемой реакции Верочки. Она могла начать знакомство с вызывающей фразы: "А вы знаете, что я еврейка?" - или наговорить дерзостей, лишь заподозрив в собеседнике юдофоба. Ее болезненное восприятие национального вопроса граничило с паранойей. Кто-то даже дерзнул сказать Вере: "Если бы ты не была еврейкой, то из тебя получилась бы отличная фашистка".

Веру не боялся только Владимир. Их взгляды совпадали. Отец Набокова погиб от руки черносотенца-антисемита, защищая от пули соратника П. Н. Милюкова.Через восемь месяцев после знакомства Владимир писал Вере: "Зачем тебе маска? Ты - моя маска!" Через два года они поженились. Таинство брака напоминало секретную операцию. Свидетелями пригласили дальних родственников, чтобы не разболтали. Никаких фотографий и торжеств. 15 апреля 1925 года молодые заскочили на ужин в дом Веры и между первым и вторым блюдом сообщили: "Да, кстати, сегодня утром мы поженились".

Причин для скрытности было две. Набоков опасался "травли" знакомых, которые наверняка осудили бы брак русского и еврейки. Действительно, поползли слухи, что Верочка принудила Владимира идти в загс под пистолетом. Веру терзал другой демон. В пору ухаживания Набоков вручил ей донжуанский список своих возлюбленных, аккуратно напечатанный на бланке издательства Евсея Слонима.

Традиция составлять подобные списки пошла от А. С. Пушкина - они насчитывали шестнадцать серьезных романов и восемнадцать мимолетных. В неполном списке двадцатипятилетнего Набокова значилось двадцать восемь имен... Невозможно представить имя Веры рядом с порядковым номером - это удар наотмашь по ее самолюбию. Она была согласна стать тенью мужа, но абсолютной, единственной и всепоглощающей - остальных не существовало в природе.

Набоков называл союз с Верой "божественным пасьянсом". Ему досталась жена, каких не бывает. Bepа трудилась за двоих, обеспечивая Владимиру возможность писать. Не имея образования, но со знанием четырех языков, она работала секретарем, переводчиком, стенографисткой, а по ночам набирала на машинке рукописные тексты мужа.

Утро Набокова начиналось с фирменного коктейля жены: яйцо, какао, апельсиновый сок, красное вино. Он сидел дома и творил: в часы вдохновения - по 15-20 страниц в день, в иные - вымучивал тринадцать строчек за 17 часов. Ни слова упрека - гений вне критики (в гениальности мужа Вера не сомневалась никогда). Более того, позже она будет отрицать, что долгие годы содержала семью, - чтобы не навредить репутации Набокова.

За пятнадцать лет брака Набоков создал девять романов, не считая сборников стихов и рассказов. 9 мая 1934 года Вера родила сына. Владимир не замечал беременности жены пять месяцев - он творил! Знакомые удивлялись, что в семье Набоковых вообще могли родиться дети - настолько супруги были замкнуты друг на друге и самодостаточны. Впечатление было верным лишь отчасти.

В разгар мирового экономического кризиса 30-х гг. в Германии к власти пришли нацисты. На дверях офисов появились таблички "Евреям вход запрещен!" - Вера уже не могла прокормить семью из трех человек. Центр русской эмиграции переместился из Берлина в Париж - у Набокова не осталось читателей.

Когда гений донашивал последние брюки, друзья организовали для него литературный тур по европейским странам, чтобы он мог хоть что-то заработать и вывезти семью. В январе 1937 года Вера проводила Владимира на поезд. Они не привыкли разлучаться - Набоков писал домой иногда по два письма в день. Через месяц почта принесла анонимный конверт: в письме на четырех страницах "доброжелатель" расписывал роман Владимира с некоей Ириной Гуаданини, русской эмигранткой 32 лет, разведенной дрессировщицей пуделей.

Набоков писал жене:"Я и не сомневался, что "слухи" доползут до Берлина. Морды скользкие набить их распространителям! Мне, в конце концов, наплевать на гадости, которые с удовольствием говорятся обо мне, и, думаю, тебе тоже следует наплевать. Жизнь моя, любовь моя. Целую твои руки, твои милые губы, твой голубой височек" .

Вера Набокова. 1939.

Вера не поверила мужу. Он действительно в ней нуждался (".. без того воздуха, что исходит от тебя, я не могу ни думать, ни писать - ничего не могу!"), но почему-то звал ее с сыном не в Париж, где жила Гуаданини, а на Ривьеру. Четыре месяца Вера переносила встречу и вдруг решительно заявила, что она с сыном едет в Чехословакию, к матери Владимира: надо показать бабушке внука - там и встретимся!

Безумная идея для нищих эмигрантов. Но, может быть, вдали от разлучницы и в присутствии матери муж скорее вспомнит о семейных ценностях? Казалось, план по возвращению блудного мужа в лоно семьи удался - встреча состоялась, Владимир клялся в любви жене и сыну. В июле 1937 года Набоковы вернулись во Францию и поселились в Каннах. Тут-то Вера и нашла письма мужа к Ирине, датированные чешским периодом. Между супругами состоялся решительный разговор - Вера поставила Владимира перед выбором: или семья, или любовница.

Неизвестно, что выбрал бы Набоков (ультиматумы убивают чувства), но неожиданно в Канны примчалась Ирина Гуаданини. Без предупреждения, тайком, она выследила Владимира с сыном, когда они нежились на пляже. Назначила ему встречу. И Набоков испугался, увидев любовницу в преступной близости от семьи. Эта встреча с Гуаданини была последней - по требованию Веры он попросил Ирину вернуть его письма. Испытание чувств длилось восемь месяцев. Через три года семья Набоковых эмигрировала в США с сотней долларов в кармане.

Ирина Гуаданини. (Из частного собрания.)

В Америке их никто не ждал - кроме девочки-литагента, подарившей им пишущую машинку, и нескольких знакомых, поделившихся обносками и временной крышей над головой. Они приехали из нищеты в нищету. Но отныне Набоков будет именовать себя "американским писателем".

Путь к мировой славе займет долгие пятнадцать лет. В Америке Вера поседеет, а Набоков прибавит в весе 35 килограммов (когда бросит курить). Вере тяжело давалась роль профессорской жены, требовавшая публичных реверансов, Владимир чувствовал себя на публике как рыба в воде, и его счастье искупало любые трудности.

Со стороны могло показаться, что теперь семью содержал Набоков. Его хлеб - преподавательская деятельность сначала в колледжах, потом в Стэнфордском университете, Корнельском и, наконец, в Гарварде. Но лекции для Набокова писала Вера. Она присутствовала на всех его занятиях, иногда читала за него курс, если муж болел или капризничал.

Студенты побаивались сфинксообразной особы в черном платье и за глаза называли Веру "седой орлицей" или "злющей западной ведьмой".Соседи наблюдали другую картину. Например, как во время переезда Вера тащила тяжелые чемоданы, а муж нес маленькую настольную лампу и шахматы, как зимой "миссис Набоков" чистит машину от снега, как в непогоду она несет мужу на работу зонтик и галоши.

Осмелься кто-нибудь сказать, что Вера стала для Набокова мамкой и нянькой, она бы пристрелила наглеца. В 1955 году она стала единственной в Итаке 53-летней домохозяйкой, получившей разрешение на ношение огнестрельного оружия. Через девять лет, на презентации набоковского перевода "Евгения Онегина", в бисерной сумочке Веры будет лежать браунинг 38-го калибра - из любви к оружию.

Однажды осенью 1948 года внимание соседей привлекло необычное зрелище: на заднем дворе дома Набоковых по Сенека-стрит в Итаке разгорелся огромный костер. Мужчина средних лет бросал в оцинкованную бочку для сжигания мусора исписанные листы бумаги. Бледное пламя давилось "маркими фиолетовыми чернилами". Из дома вылетела Вера и, как бабочка на огонь, кинулась спасать рукопись. Мужчина в гневе заорал на нее. Соседи расслышали только грозный рык женщины: "Пошел вон отсюда!"

Вера спасала черновик "Лолиты". Еще дважды Набоков попытается привести приговор в исполнение, но каждый раз жена будет доказывать: пока она рядом, рукописи не горят. Кто кому командовал "рядом!" - большой вопрос.

Во всяком случае, Набоков не возражал, а иногда настаивал, чтобы Вера всегда была рядом с ним даже на лекциях. От греха подальше. Грех случился в женском колледже Уэллсли. "Он любил не маленьких, а именно молоденьких девочек", - вспоминала выпускница колледжа Кэтрин Риз Пиблз. Если у Лолиты и был реальный прототип, то это, скорее всего, Кэтрин. Девушке нравился русский профессор. И она с удовольствием стала его изучать, забираясь под длинное профессорское пальто на ватине.

А после того, как Набоков однажды написал на школьной доске "Я тебя люблю" и быстро стер, Кэтрин заинтересовалась русским языком. Сколько таких лолиток было у Набокова, можно только догадываться: коллеги вспоминали, как Владимир "шнырял по кампусу с жадным ищущим взором антрополога".

В одном из номеров журнала "Мадемуазель" за 1947 год Набокова отметили как "преподавателя, снискавшего небывалое обожание студенток ". Еще бы! Он был последним мужчиной в Америке, который целовал женщинам руки. Надо ли говорить, что Вера ушла в глухую оборону и категорически отрицала любые романы мужа, бросавшие тень на его репутацию. У него была только одна тень - жены.

"Лолита" родилась в сентябре 1955 года. Пять американских издательств отказались публиковать эту "омерзительную вещь", англичане решали судьбу книги и автора на уровне парламента. На публикацию согласились только французы. Вера отвезла рукопись лично, не доверяя почте.

Та самая Вера, которая десять лет назад запрещала своему 12-летнему сыну читать "Тома Сойера": "Эта книга внушает ранний интерес к девочкам и учит дурному!". После выхода в свет романа "о порядочном джентльмене, который испытывает безнравственные чувства к падчерице", доселе малоизвестному писателю Набокову грозило изгнание из Америки, тюрьма в Англии и обвинения в педофилии во Франции.

Автор отчета для американского издательства "Даблдэй" писал: "То, что страсть может стать такой отвратительной, свидетельствует об испорченности автора - и он действительно крайне испорченный человек, - что вовсе не лишает роман определенных достоинств". Через несколько месяцев "Санди Таймс" опубликовала рейтинг лучших книг года - и "Лолита" вошла в первую тройку.

Через год "непристойный роман" возглавил список мировых бестселлеров. Издательства боролись за авторские права и "перспективу угодить в тюрьму из-за двенадцатилетней девочки".

Скандалы и успех подогревали друг друга. Стали вдруг востребованы произведения, написанные Набоковым ранее. Посыпались новые заказы. Стэнли Кубрик купил права на экранизацию романа. Картина была номинирована на семь наград. Кажется, супруги открыли золотую жилу. Вера наконец купила себе веселенькое платье. А Набоков завел в дневнике страницу "Ураган Лолита", где описывал перипетии, связанные с романом.

Ураган "Лолита" перенес Веру и Владимира в Европу Последним пристанищем для "эмигрантов, трижды гонимых историей", стала Швейцария. Вера и Владимир поселились на последнем этаже отеля "Монтрё-Палас" в номере с видом на Женевское озеро. Изолированность, возведенная в степень недосягаемости, определила их образ жизни. Подруга семьи, княжна Зинаида Шаховская, организовавшая литературное турне писателя по Европе в 30-х гг., на одном из приемов была поражена: супруги Набоковы сделали вид, что ее не знают!

Однажды в лифте постоялица отеля поздоровалась с Верой и пожелала ей доброй ночи. "Миссис Набоков" вернулась в свой номер возмущенная до крайности: "Что она о себе возомнила! Люди должны знать свое место!" Тяжелее всех приходилось издателям, юристам, журналистам, переводчикам, налоговикам. Вера точно знала их место.

Десять лет она судилась с французским издательством "Олд Пресс", которое первым опубликовало "Лолиту". Добилась сожжения тиража в Швеции: ее не устроило качество перевода.

Австралийский профессор Эндрю Филд взялся писать биографию Набокова. Супруги пригласили его к себе в Монтрё. Вскоре Филд прислал им первую рукопись. Набоков назвал ее "кретинской ". Текст на 670 страницах был возвращен профессору с правками и комментариями Веры на 181 страницу.

В последний год жизни Набоков постоянно болел - сдавали сердце и легкие. Его тело умирало, а душа цеплялась за Веру. Ворчал: "Я бы не возражал полежать в больнице, если бы ты была рядом, положил бы тебя в нагрудный карман и держал при себе ".

2 июля 1976 года сердце Набокова остановилось. Вера и Дмитрий были рядом. На траурной церемонии Вера не проронила ни слезинки. Но сын запомнил, как мать вдруг сказала: "Давай наймем самолет и разобьемся!" Вера пережила мужа на 13 лет.

Сидя в инвалидном кресле после перелома шейки бедра, она продолжала заниматься переводами романов Набокова, пока руки держали книгу. Незадолго до смерти попросила друзей: "Молитесь, чтобы я умерла мгновенно".

Она тихо умерла в 10 часов вечера 7 апреля 1991 года на руках у сына. В некрологе "Нью-Йорк Таймс" написала: "Вера Набокова, 89 лет, жена, муза, агент". Прах Веры смешали с прахом мужа. Они не верили, что со смертью все заканчивается...

Его Вера

Отрывок из книги, посвященный дням, которые стали решающими в жизни двух молодых людей - Веры и Владимира. К русскому переводу книги в "Издательстве Независимая Газета"

В марте в "Издательстве Независимая Газета" выходит книга Стейси Шифф "Вера (Госпожа Набокова)". Как понятно из названия, она посвящена жене великого русского писателя Вере, в девичестве - Вере Слоним . "Без моей жены, - заметил Набоков как-то, - я бы не написал ни одного романа". Начавшаяся в предвоенной Европе и продолжавшаяся в послевоенной Америке, эта полувековая история любви и семейной жизни читается легко, как роман. По свидетельству переводчика книги Оксаны Кириченко, Стейси Шифф собирала свою книгу "буквально по крохам - из многочисленных рассеянных по свету архивов, по воспоминаниям оставшихся друзей и знакомых - и даже подробно исследуя тексты произведений Владимира Набокова". "Захватывающая история; у Шифф потрясающее чувство детали", - отозвалась об этой книге ведущая американская книжная газета The New York Times Book Review. Большую помощь в переводе этой уникальной книги на русский язык оказали сама автор, а также сын Набоковых - Дмитрий. Предлагаем вашему вниманию отрывок из книги, посвященный дням, которые стали решающими в жизни двух молодых людей - Веры и Владимира. Те, кто помнит лучший, наверное, набоковский роман "Дар", возможно, вспомнят некоторые характерные приметы этой истории.

Вера Евсеевна Слоним - жена Набокова

Ей надо было отдавать себе отчет, когда выходила за него замуж, что Набоков - одареннейший русский писатель своего поколения. Что этот человек неимоверно эгоцентричен. Что ему явно свойственно постоянно влюбляться. Что ему столь же явно не дано освоить практическую сторону жизни. [Существует версия (Антон Носик), что они познакомились раньше в Париже]

Многое ли из этого понимала Вера, когда влюбилась в Набокова, сказать трудно.

Из его привлекательных для себя черт она упоминала чаще всего лишь об одной. "Разве не ясно, что для меня гораздо больше значили его стихи, чем его внешность?" - риторически восклицала она.

То, что для нее стихи способны заслонить все прочие достоинства, красноречиво говорит о литературной склонности Веры Слоним; двадцатичетырехлетний Набоков, юноша стройный и еще сохранивший щегольство и аристократизм, умел произвести впечатление.

Женщины увивались за ним. В тот краткий период между исчезновением со сцены Светланы [Зиверт] и последующим появлением Веры по крайней мере три дамы покушались на его внимание, если не на сердце.

Их имена не фигурировали в списке побед Набокова, предъявленном им Вере в первые дни их знакомства, в том списке до Светланы значилось еще двадцать восемь претенденток.

Послужной этот список был запечатлен на печатном бланке Евсея Слонима.

Набоков считал, что может делиться с Верой всем, и, вероятно, так и поступал, причем теперь это выходило у него гораздо успешнее, чем со Светланой Зиверт. Набоков никогда не стеснялся своих наслаивавшихся одна на другую любовных побед, поясняя в 1970 г., почему ему бы не хотелось слишком вдаваться в подробности: "У меня было гораздо больше любовных связей (до брака), чем подозревают мои биографы".

Однако он сожалел о том, что его любовные увлечения часто мешали творчеству, поглощая много душевных сил. О романтических похождениях Веры Слоним до брака мы не знаем ничего, кроме того самого свидания - если учесть, что она исключительно из любви к литературе решилась встретиться на темной улице с мужчиной наедине.

В 1923 г. у Веры не все складывалось гладко, и даже, может быть, вообще не складывалось.

Ее смятенное состояние мы угадываем из писем Набокова. В том же послании, где он уверяет ее, что не способен написать ни слова, пока не услышит, как она произнесет его, Набоков внушает Вере, что больше всего ему бы хотелось внушить ей чувство душевного равновесия, а также счастье "не совсем обыкновенное".

У Веры было основание не испытывать большой радости от жизни дома, хотя впоследствии она признавала, что ей вообще свойственно сосредотачиваться на негативной стороне действительности. Эта привычка наглядно проявилась в первые месяцы их знакомства, когда Владимир просил Веру не лишать его надежды на совместное будущее, постоянно уверяя, что он тяжело переживает каждую разлуку, умолял не корить его за то, что он не рядом с ней, или превратно истолковывать его чувства.

Случалось, его восторги по поводу ее колючести - Набоков писал Вере, что она вся создана из "маленьких, стрельчатых движений" и что он любит каждую из них, - иссякали. Может, она хочет оттолкнуть его от себя? Если перестала любить, пусть прямо об этом скажет. "Искренность превыше всего!" - умолял он.

"Сперва я решил тебе послать просто чистый лист бумаги с вопросительным маленьким знаком посредине, но потом пожалел марку", - писал он из Праги, обескураженный и даже уязвленный ее молчанием. Вера мучает себя и этим мучает его. Разве она не понимает, что жизнь без нее для него невыносима? Владимир кожей чувствовал ее "острые углы", которые с трудом обходил:

...Мне больно от углов твоих.
Люби меня без выжиданий,
без этих вычисленных мук,
не укорачивай свиданий
и не придумывай разлук,

Возможно, Вера заимствовала кое-что из характерных для интеллектуалов норм кокетства.

Владимир Набоков и его жена Вера, в Wellesley, 1944

Если она отчасти предвидела, какая судьба ждет женщину, собирающуюся замуж за В. Сирина, тогда ее нерешительность можно оправдать. Одно очевидно: Вера не обладала, как ее будущий муж, талантом радоваться жизни.

На ее уклончивость он заявлял высокопарно: "Видишь, я говорю с тобой, как царь Соломон". О нерешительности Веры нам говорит только вот эта демонстрация преданности: в какой-то момент после 1925 года она уничтожила все свои письма Набокову.

Такую осмотрительность в данном случае, пожалуй, никак нельзя приветствовать. Слова Набокова, пусть самые интимные, имеют ценность для потомков. В отношении собственных слов Вера таких иллюзий не питала. Она забросила собственные литературные занятия, считая все, что печаталось в "Руле", незрелыми опусами.

Женщина, сохранившая все до последней заметки из опубликованного мужем, не оставила себе на память ни одного экземпляра собственных переводов. Она была убеждена, что придет в ужас, если впоследствии возьмется их перечитывать, и никогда этого не делала. (Переводы ее были точны, но лишены блеска.)

Набоков не делал тайны из своего отношения к женщинам-писательницам - считал их литературу жалкой провинциальщиной, - и, возможно, Вера болезненно воспринимала этот его предрассудок. Она была не первой и не последней из тех женщин, которые, влюбившись в писателя, начинали испытывать отвращение к собственным литературным опытам.

Бойд считает, что Вера при желании могла бы стать талантливой писательницей, но она так страстно верила в талант Набокова, что решила: будет больше толку, если она станет помогать ему, а не писать сама.

Одно письмо Набокова 1924 года, как раз когда он настолько переполнен счастьем, что не только не выговаривает Вере за ее молчание, но, более того, внезапно признает некую "астральную" связь между ними, выявляет таким образом, какого рода письма писала ему Вера в 1920-е годы: "Знаешь, мы ужасно с тобой похожи.

Например, в письмах: мы оба любим (1 ) ненавязчиво вставлять иностранные слова, (2 ) приводить цитаты из любимых книг, (3 ) переводить свои ощущения из одного органа чувств (например, зрения) в ощущения другого (например, вкус), (4 ) просить прощения в конце за какую-то надуманную чепуху, и еще во многом другом".

Способность Веры Слоним переводить наблюдения из одного чувства на язык другого - то, что обычно именуется синестезией и нередко провозглашается "цветным слухом", - наверняка восхищало ее будущего мужа. Синестетик невольно видит мир иначе, чем другие; для обоих Набоковых печатные буквы, слова, повисшие в воздухе, представали именно в цвете, а не в черно-белом изображении.

Подобное свойство может стать не только подарком судьбы, но и большим неудобством.

Синестетически одаренные могут идеально подойти друг другу, как и двое людей с фотографической памятью, или двое юных наследников баснословного состояния, или - в берлинской действительности 1920-х годов - как двое людей, готовых объяснить недавнее землетрясение в Японии жидомасонским заговором.

Пара синестетиков способна язвительно препираться за завтраком насчет того, какого цвета понедельник, каково на вкус "Е" такого-то шрифта. Они могут в цвете запечатлеть в памяти стихотворение; способны определить облик числа. Это свойство было наследственным - к Набокову оно перешло от матери, которой, по мнению Веры, он был обязан своими творческими наклонностями, - супруги передали эту черту и сыну, хотя обычно она преобладает именно у женщин.

Набоков с восхищением открыл для себя: несмотря на то что палитры у них с Верой были разные, природа время от времени смешивала цвета. Например, "м" у него было розовое (точнее, "розовое фланелевое"), у Веры - голубое, а у их сына - розовато-голубое.

По крайней мере, Набокову нравилось так думать.

Владимир и Вера Набоковы

Спустя много лет, когда он рассказывал кому-то из гостей об этом свойстве, Вера его перебила, мягко попытавшись расставить все по своим местам. "М" у нее было клубничного цвета. "Ну вот, все испортила этим своим клубничным цветом!" - проворчал муж и переключился на еще одно свойство синестезии: воспоминания у обоих настолько точны, что погрешности проявляются скорее в восприятии, чем в самих фактах.

Ничто не проходит даром для синестетика, для которого действительность - а в случае с Верой Набоковой печатный текст - обнаруживает дополнительные грани. Для Набоковых это становилось их собственным тайным son et lumiиre.

Пожалуй, только ноты не обладали для Веры тем оптическим эффектом, какой они производят на многих людей, обладающих цветовым слуховосприятием, и какой в дальнейшем окажут на ее сына, для которого даже сам музыкальный ключ придавал мелодии дополнительный оттенок. (Вера была почитательницей музыки, чего нельзя сказать о ее супруге, не воспринимавшем музыку ни на цветовом, ни на каком ином уровне.)

Но Вера была достаточно одарена, чтобы улавливать все оттенки перенасыщенной прозы своего мужа. Кому, как не ей, было понять упорство Клэр Бишоп из "Истинной жизни Себастьяна Найта" в отношении заглавия, которое "должно задавать тон книге - а не рассказывать сюжет".

В свою очередь Набоков восхищался выразительностью Вериного почерка, ее голосом, ее походкой, окрашенной, как рассветное небо. Трактуя сияние вокруг букв, которое им с женой виделось на странице, Набоков отмечал, что они с Верой представляли это по-разному.

"У нее цвета были иные. И, по-моему, не такие яркие, как мои. Или такие?" - спохватывался он. "Просто так тебе приятней думать!" - подкалывала жена.

Как бы поспешно ни стирала она свое присутствие со всех фасадов, единственное, чего ей не удавалось скрыть, было ярко выраженное чувство собственного достоинства. Частенько именно этот след она и оставляла по себе - на манер улыбки Чеширского Кота.

С первых же дней их знакомства Набокова восхитила Верина проницательность, Верина интуиция

Ни одна мелочь не ускользала от ее внимания. Подобно Клэр, с которой у нее много общего, и у Веры "было... и несомненное чувство красоты, которое обнаруживается не столько в связи с искусством, сколько в готовности, например, увидеть над сковородкой нимб или разглядеть сходство плакучей ивы со скайтерьером".

В более поздние годы Набоков восхищался Вериным описанием пейзажа, окружавшего их дом в Америке: "Вера уверяет, что верх западного фасада дома Гопкинсов, что на углу нашей улицы и Куорри-стрит, напоминает череп (легко заметить, мансардное окно - впалый нос, окошки по обеим сторонам - впалые щеки, ведь старому Гопкинсу уже восемьдесят) и что дом Миллеров своим фасадом поразительно напоминает Джеймса Джойса.... это трудно объяснить, но что-то в самом деле в этом есть".

Вера имела особое пристрастие к детали; ни один из читателей ее мужа не может недооценивать этого дара.

Владимир Набоков и его муза - супруга Вера Слоним

Эта "способность восторгаться мелочами", как и способность выявлять связи между предметами, являлась для Набокова признаком истинного таланта. В Верином духе было, вернувшись из парикмахерской, утверждать, будто сидеть под сушилкой - почти то же, что смотреть немое кино

Читательница она была в высшей степени требовательная. Если уж историки веймарского периода в желании передать ощущение хаоса, сопутствовавшее яркой, артистической жизни Берлина тех лет, упомянули на стр. 20 о всеобщей забастовке, то на стр. 22 не следовало бы появляться бегущему по рельсам трамваю.

"Казалось, все тогда находилось на грани краха", - утверждал один ученый, вспоминая те годы в Берлине, когда страна уже оправилась от инфляции, но общество все еще никак не могло прийти в себя. Вере его слова не понравились.

Материал из архива Bezdepik. Народные поверья, толкования и астрологические прогнозы приводятся как часть культуры и не являются научно доказанными. По вопросам здоровья, права и финансов обращайтесь к специалистам.