15 лет назад ушел из жизни известный советский композитор
Еще при жизни Микаэл Таривердиев стал знаменит. Его полюбили сразу, когда в конце 1960-х годов на экраны вышел музыкальный фильм «Король-олень». Когда же были написаны знаменитые мелодии к «Семнадцати мгновениям весны» и песни к новогоднему фильму «Ирония судьбы…», Таривердиев был уже на вершине славы. Ему нравилось работать только по ночам, поэтому рядом с музыкальной студией он оборудовал фотолабораторию, запечатлевая лишь то, что любил в жизни больше всего: солнце, траву, голубое небо и… женщин. В жизни Микаэла Леоновича было много романов, но любовь к хрупкой блондинке Вере стала для него последней. Они прожили вместе 13 лет. Таривердиев ласково называл ее «моя Верочка» и был благодарен за то, что она понимала его обуреваемую страстями восточную душу.
— Наверное, второго Таривердиева так и не родилось на нашем постсоветском пространстве. Сложно представить себе композитора, чью музыку вспоминаешь уже в момент произнесения его фамилии. Микаэл Леонович ощущал при жизни свою уникальность?
— «Разве не видно, что я — единственный?» — это фраза самого Микаэла Леоновича. Правда, произносил он ее в связи с тем, что у него не было братьев и сестер, он рос единственным ребенком в семье. Хотя, мне кажется, ощущение своей отдельности как человека и музыканта сопровождало его на протяжении всей жизни.
— Он часто вспоминал свое детство?
— Его связь с детством, атмосферой Тбилиси, где он родился, никогда не прерывалась. У него были особые отношения с мамой — Сато Григорьевной. «Всему хорошему, чему я научился, я научился у мамы», — говорил он. Сато Григорьевна была удивительной женщиной, до безумия любящей сына. Но однажды, когда она увидела, что Микаэл с мальчишками во дворе поджаривает жука, она засунула его палец в огонь, сказав, что жуку так же больно, как и ему. Юный Таривердиев навсегда запомнил этот урок.
Мне впервые пришлось приехать в Тбилиси 15 лет назад, уже после ухода Микаэла Леоновича, по приглашению Марка Рудинштейна, вместе с «Кинотавром». Нужно было выйти на сцену трехтысячного зала и что-то сказать. Я вспомнила историю, которую слышала от Микаэла Леоновича. В юности ему хотелось приехать в Тбилиси на «Мерседесе», в котором сидела бы Лолита Торрес (аргентинская певица, популярная в 1960-е годы. — Авт.). В Тбилиси меня поняли с ходу. С этого момента для меня он стал своим городом. Кстати, Микаэл Леонович со временем таки приобрел «Мерседес». И с Лолитой Торрес тоже познакомился.
— Ведь именно в Тбилиси Таривердиев получил свой первый гонорар…
— Да в 1949 году, когда состоялся его дебют как композитора. Микаэл написал две балетные сцены, которые поставили в Театре оперы и балета имени Палиашвили. Это было первое публичное появление композитора Таривердиева. И ему выплатили гонорар. Время было голодное. Отец мужа тогда сидел в лагере… И как вы думаете, на что Таривердиев потратил свой гонорар?
— На еду?
— Нет! Он купил шляпу! У него есть даже фотография в этой шляпе. Это очень по-тбилисски, в духе «Мерседеса» и Лолиты Торрес.
— Известно, что Микаэл Леонович был очень спортивным, даже состоял в сборной Грузии по плаванию.
— Это так. Кстати, муж никогда особо не поддерживал физическую форму. Он просто увлекался спортом: верховой ездой, велогонками, боксом, плаванием. Впрочем, философией, фотографией, микробиологией и астрономией тоже. И всегда много читал. Мы приезжали в Сухуми, который он любил с детства, в Дом композиторов, он брал, например, собрание сочинений Бальзака и прочитывал от и до. Спорт для него был не вопросом формы, а нечто другое. Например, Микаэл Леонович получил права на вождение катера и одним из первых в СССР увлекся виндсерфингом. Более того, он и Родион Щедрин, его товарищ по Сухуми и спорту, пошли на обучение в сборную Союза по виндсерфингу. И стали кандидатами в мастера спорта!
— Несмотря на любовь к спорту, Таривердиев так и не расстался с курением.
— Это не было его слабостью — Микаэл просто курил. В тот день, когда начался наш роман, лично я курить бросила. Но он мне сказал: «Не надо бросать, надо курить». У него даже есть такой монолог на стихи Людвига Ашкенази: «Не отнимайте у женщин сигареты…»
— Правда, что одно время Таривердиеву пришлось разгружать вагоны, чтобы прожить?
— Это было в период учебы в Гнесинке. Мужу тогда предлагали и более легкий заработок — играть на пианино в ресторане. Но для него такой хлеб был неприемлем. Микаэл предпочел разгружать вагоны на Рижском вокзале. Кстати, он часто поступал вопреки общепринятому мнению. Например, был одним из немногих композиторов, кто ездил со съемочными группами в экспедиции. Там Микаэл как бы погружался в процесс создания фильма. Был даже случай, когда во время съемок одного из его первых фильмов — «Юность наших отцов» (по роману Фадеева «Разгром») он толкал тележку с камерой. Потому что только он в тот момент знал, какая музыка сопровождает эту сцену. Она звучала у него в голове. А ритм музыки должен соответствовать движению в кадре. Одним из самых любимых фильмов Таривердиева был «До свидания, мальчики» Михаила Калика. И, конечно же, «Король-олень», «Ирония судьбы…» Эльдар Рязанов был дорог Микаэлу своим ощущением поэтического слова. Представьте, середина 1970-х. И вдруг — «Ирония судьбы…» со стихами и музыкой на стихи Цветаевой, Пастернака, Ахмадуллиной, Евтушенко! Конечно, Таривердиев был счастлив!
— Знаменитую «На Тихорецкую состав отправится» Микаэл Леонович написал ведь еще задолго до «Иронии…»
— «Тихорецкая» была написана для спектакля Ролана Быкова в театре МГУ в начале 1960-х. Потом вошла в оперу «Кто ты?», поставленную Борисом Покровским в учебном театре ГИТИСа. На нее ходили театрами, компаниями шестидесятники. Кстати, эту песню пел Володя Высоцкий. Оттуда знал ее и Рязанов. Правда, даже не догадывался, кто ее написал. Потом был чрезвычайно удивлен.
Кстати, это Микаэл Леонович познакомил Сергея Никитина с Рязановым, приведя его на «Иронию судьбы…». Потом возникли проблемы с выбором певицы, и Микаэл вспомнил о Пугачевой, которую записывал для «Короля-оленя». Она сделала 33 дубля на песню «Мне нравится, что вы…» Зато какой результат!
— И тем не менее с Рязановым Таривердиев больше не работал.
— Эльдар Александрович был предан композитору Андрею Петрову. Просто во время съемок «Иронии…» Петров был занят на фильме «Синяя птица». Таривердиев стал композитором «Иронии судьбы…» по иронии судьбы. А потом все вернулось на круги своя. Рязанов работал с Петровым. А Микаэл Леонович до конца жизни все ждал, что тот его вновь позовет. Рязанов обратился к музыке Таривердиева лишь в 1999 году для фильма «Тихие омуты». Но это было уже после ухода из жизни Микаэла Леоновича.
— Алла Пугачева признавалась, что «на сцену ее вывел Таривердиев».
— Микаэл познакомился с Аллой, когда ей было всего 19 лет. Она только окончила училище имени Ипполитова-Иванова и ее утвердили на партию Анджелы в фильме «Король-олень». Таривердиев тогда был уже легендой 60-х. Алла Борисовна вспоминала, что каждое воскресенье она слушала передачу «С добрым утром» и однажды услышала песню Таривердиева «Я такое дерево», с тех пор буквально заболев этой песней. Она называла Таривердиева своим «прародителем», заставившим ее запеть.
Он же называл Пугачеву ребенком из благородных мещан. Она была тогда худенькой тростиночкой, застенчивой. В общем, именно такая певица нужна была Микаэлу Леоновичу для озвучивания «Короля-оленя» и «Иронии судьбы…»
— Говорят, трагическая история, произошедшая с Таривердиевым и актрисой Людмилой Максаковой, натолкнула Рязанова на сюжет фильма «Вокзал для двоих».
— Максакову назвали вы, не я. Я имен оглашать не хочу. Микаэл действительно попал в неприятную историю. Он с любимой женщиной ехал на машине, причем она была за рулем. Дорогу им неожиданно перебежал человек, потом оказалось, что он был пьян. Мужчина не выжил. Микаэл взял вину на себя, пересев за руль авто. Судебное разбирательство длилось два года, его осудили, но вскоре он попал под амнистию. Ни о каком романе уже речи быть не могло, для Микаэла эта история оказалась страшнейшей душевной травмой.
— Музыка к фильму «Семнадцать мгновений весны» принесла ему славу и… сумасшедшую зависть коллег.
— Поработать в картине Микаэлу предложила сама режиссер Татьяна Лиознова. Он, правда, долго думал. Потому что уже работал над «Ошибкой резидента» с Вениамином Дорманом, и ему не хотелось еще одной шпионской истории. Но, когда нашел в картине свою тему, согласился. Лиознова потом признавалась, что Таривердиев был ее удачей. Как и Вячеслав Тихонов, из-за которого она сломала свою женскую судьбу.
— Уже после выхода «Семнадцати мгновений весны» с музыкой Таривердиева был связан большой скандал. Его обвинили в плагиате.
— Глупо, бессмысленно. Микаэлу это все стоило большого здоровья. Но он выстоял. Наверное, благодаря своей правоте, непричастности к зависти коллег. В конце концов, оказалось, что все обвинения в плагиате были кем-то заранее спланированы…
— Помните момент, когда впервые услышали музыку будущего супруга?
— Мне было 13 лет, я гостила в пионерском лагере «Артек». Как-то сидела на поляне — даже не знаю, почему оказалась одна и именно в этом месте. Из репродуктора услышала песню «Маленький принц». Сразу после сообщения о смерти Льва Кассиля, книги которого я читала и любила, и зазвучала песня. Это одно из острых воспоминаний моего детства. Я не знала, что это Таривердиев, но хорошо помню, что ощутила сжимающую сердце тоску.
Когда Микаэлу Таривердиеву было уже за 60, его все называли одним из секс-символов России. Говорят, женщины были от него без ума.
— Странно, если бы это было не так. Он был умен, красив, обаятелен и умел в себя влюблять…
— Вы были сразу очарованы знаменитым композитором?
— В то время я, будучи обозревателем «Советской культуры», общалась со многими известными людьми: Георгием Свиридовым, Валерием Гаврилиным. Микаэла Леоновича я не очень себе представляла. Но уже первая встреча с ним, первое соприкосновение создало ощущение чего-то важного, необычного, неординарного. Он признавался, что представлял меня толстой теткой. А оказалось, на интервью к нему пришла худенькая девушка. Потом мы встретились случайно на музыкальном фестивале. Казалось, что судьба нас свела сама.
Микаэл Леонович ухаживал очень красиво: цветы, подарки, стихи. Только музыку для меня не сочинял. Он ее не сочинял вообще ни для кого. Как будто она спускалась к нему свыше. И петь не мог терпеть. Начал это делать только потому, что музыку, которую он писал, не мог никто исполнить. «Я такое дерево» или сонеты Шекспира. Он проживал песни. Но петь стал не от хорошей жизни.
— Рассказывают, что Таривердиев был большим гурманом.
— Он обожал мясо! Мог есть его на завтрак, обед и ужин. Большие компании любил в начале карьеры. Тогда киношники сидели по ресторанам. А в конце уже их не выносил. И дни рождения не праздновал. Убегал от юбилеев. Говорил: «Нет ничего глупее, чем сидеть на собственных юбилеях». Самый лучший праздник получился у него на 50-летие, когда с Родионом Щедриным они ушли в море на серфингах. Взяли с собой по маленькой бутылочке коньяка и в открытом море выпили. Для него главным было, что рядом родной человек. Муж любил комфорт. Но не в общепринятом смысле. Он не мыслил себя без своего большого дивана, где отдыхал, сидя в углу. Шутил, что это его родина.
В одежде был очень консервативен. Таривердиеву была присуща врожденная элегантность. Костюмы от «Москвашвея» на нем сидели, как костюмы от Диора.
— Он часто признавался вам в любви?
— Вообще не признавался. Он в ней жил! Мы оба жили в любви… Знаете, в последние годы его жизнь была разделена на два этапа — до и после поездки в Чернобыль. Он попал туда сразу после аварии. Поехал выступать, получил дозу радиации… Чернобыль напоминал ему Апокалипсис. Он чувствовал, что это надо осознать всем, не только ему. Тогда он и создал симфонию для органа «Чернобыль». Потом у мужа начались проблемы с сердцем. В 1990 году ему сделали операцию в Лондонском Королевском госпитале, поставив аортальный клапан.
— Как вы думаете, Микаэл Леонович предчувствовал свою смерть?
— Он о ней знал. Предвидел то, что случится… За несколько месяцев до смерти муж однажды проснулся ночью и сел за рояль. К тому времени он уже давно пользовался лишь звукозаписывающей аппаратурой у себя в студии. Я спросила, что случилось. А он ответил: «Прощаюсь со своим роялем»… Лето 1996 года мы провели в его любимом Сочи. В это время как раз проходил «Кинотавр». Мы жили в Доме творчества «Актер» и 25 июля утром улетели в Москву. Помню, накануне отъезда мужу не спалось, он вышел на балкон и сказал, что здесь есть все, что он любит: голубое небо, зеленая трава, море… А вечером его не стало…
— Микаэл Леонович вам снится?
— Очень редко. Лишь когда предупреждает о чем-то опасном. Но я часто думаю о Микаэле и шепчу перед сном строчки из вокального цикла мужа на стихи Семена Кирсанова:
Приезжай ко мне во сне.
Напиши письмо на песчаном дне…
Я прошу,
Приезжай ко мне во сне!..
Сегодня исполняется 85 лет со дня рождения композитора Микаэла Таривердиева, без музыки которого невозможно представить себе многие знаменитые советские фильмы – "До свидания, мальчики!", "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен", "Семнадцать мгновений весны", "Ирония судьбы, или С легким паром!"...
Музыка Таривердиева – это музыка людей, которые радовались гагаринской улыбке, иронизировали над начальством, читали Стругацких и "Архипелаг ГУЛАГ", а также жили в ощущении, что самое страшное уже позади. Этих людей называют шестидесятниками. Об этой музыке и композиторе, о времени – том и нынешнем – вдова Микаэла Таривердиева, президент Благотворительного фонда его имени, музыковед рассказала в интервью РС.
– У Вознесенского есть стихотворение, посвященное Микаэлу Леоновичу – "Серебряннейший композитор". И там такие строки:
"какой непоправимою бравадой
смыкается со строчками моими
паническое пианино.
И плачем мы. И светит воск с огарка
на профиль гениального сайгака".
Вот откуда это ощущение – "паническое пианино"? Почему "паническое"?
– Да, гениальное стихотворение Андрея Андреевича, посвященное Микаэлу Леоновичу. Очень точно воссоздающее его облик и облик музыки. Но поэзию же нельзя разложить по полкам. Вот почему вы не спрашиваете, про "профиль гениального сайгака". Микаэл Леонович и правда похож на оленя, сайгака. Но не буквально же. У него, скажем, не было больших и торчащих ушей. Но что-то от сайгака точно было. Вот так и паническое пианино. Просто рояль был многие, многие годы, с детства самого для Микаэла Леоновича таким его органом чувств, что ли. Таким его "я". Его игра всегда была невероятно выразительной. Он потрясающий импровизатор. Вот и появился такой же выразительный поэтический образ у Вознесенского.
– Считается, что один из главных секретов его музыки к фильмам – контрапункт. Там, где, как кажется, должно звучать что-то бравурное, пафосное, – вдруг щемящая тоска… Все ли режиссеры понимали и принимали этот ход сразу же?
– На самом деле секретов у Микаэла Леоновича никаких не было. Был удивительный талант. И талант композитора, и талант кинематографиста. С его мелодическим даром, а также даром драматурга (ведь именно музыка часто делает драматургию фильма) он вписался в кинематограф и стал просто подарком для кинематографа. Кино – искусство молодое. Оно только искало свою поэтику, свои способы выражения и формирования смысла, тогда как музыка имела уже тысячелетний опыт. Таривердиев пришел в кинематограф как раз в тот момент, когда кинематограф уже не просто решал сюжетные задачи. А искал свою собственную поэтику. Вот если вспомнить фильм "До свидания, мальчики" Михаила Калика. Вот его начало и конец. Первые кадры – мальчики и море. Картина детства на фоне моцартианской прелюдии. Это начало жизни, это ощущение надежды, еще ничем не омраченной. Первая любовь. Мальчики уезжают учиться в военное училище. Мы уже понимаем, что они едут на войну. Война в фильме не показана. В финале звучит эта же моцартианская прелюдия. На ней идут кадры хроники, страшные кадры хроники, Второй мировой войны. Сильнее рассказа-показа этой войны я не видела. У меня на глаза слезы наворачиваются только при одном воспоминании этой картины. Вот это и есть поэтика кино, это и есть контрапункт, которые удивительно чувствовал и умел создать Микаэл Таривердиев.
– Я недавно пересматривала со своей младшей дочерью другой их совместный с Каликом фильм – "Человек идет за солнцем". Мало кому удалось в кино так вот рассказать о том, что такое детство. Что главное объединяло Таривердиева с Каликом, как вам кажется? Что помогало им говорить на одном языке в кино?
Он не был инакомыслящим. Он был просто мыслящим
– Их очень многое объединяло. Главное – ощущение себя в жизни. Человеческие принципы. Камерная интонация. Интерес, как Борис Александрович Покровский выразился о Таривердиеве: "Он показывал интим объекта. В самом глубоком смысле этого слова". Я его буквально цитирую. Так вот этот интим объекта, вот этот интерес, эта способность его передать и объединяет Калика и Таривердиева. Честность, принципиальность, свобода. Внутренняя свобода. Независимость. Несоветскость. Судьба. Миша провел четыре с половиной года в лагерях. Отец Микаэла Леоновича сидел.
– Он был сильно травмирован арестом отца в 49-м и тем, что ему с матерью, как я читала, пришлось после этого скитаться по каким-то квартирам, голодать?
– Что касается истории с отцом. Это сделало его мужчиной. Ответственным, понимающим, что происходит, взрослым. Как он написал в своей книге "Кончилось детство".
– Тяжело Микаэл Леонович переживал гонения на Калика, его отъезд?
– Тяжело. Для него это была потеря возможности работать с любимым режиссером. Так, как они понимали, чувствовали друг друга, ни с кем такого не было. Это как потеря возможности общения с братом.
– Был ли Таривердиев при этом инакомыслящим? Думал ли сам когда-то о том, что стоит уехать из страны?
– Микаэл Леонович не был инакомыслящим. Он был просто мыслящим, Свободным и независимым. Он не был советским. И не был антисоветским. Он настолько "такое дерево, другое дерево". Знаете этот его монолог?
– Конечно.
Он никогда не был любимцем властей. Напротив, он всегда был "нелюбимцем"
– Ну, так вот это абсолютно он. Другое дерево. В одном из последних интервью его спросили, почему он не уехал из страны. Он ответил на это с присущим ему чувством юмора: "Я люблю свой диван". Когда меня спрашивают об этом, я отвечаю, повторяя его ответ. Но добавляю: "Чтобы написать симфонию для органа "Чернобыль". Микаэл Леонович – художник предначертанного ему пути. Он это очень чувствовал всегда. Свою избранность. Не в смысле снобистской элитарности, а в смысле того, что он пришел в этот мир с четко поставленной задачей. Заданием. Как шпион далекой родины. И он ее выполнял. Честно и бескомпромиссно.
– Кажется, что Таривердиев был любимцем тогдашних властей, всяческие премии, звания. Но сам он где-то писал, что всегда чувствовал себя "чужим". Почему так?
– Извините, это не так. Он никогда не был любимцем властей. Напротив, он всегда был "нелюбимцем". 12 лет он был невыездным! Это после того, как он отказался поехать на кинофестиваль в Париж, куда их пригласили с Каликом после успеха фильма "Человек идет за солнцем", Калика службы не выпустили, а он без него не поехал. Его предупреждали, что будут неприятности. Но он не поехал. Первое звание он получил в пятьдесят лет, когда фильму "Семнадцать мгновений весны" было уже девять лет. А фильму "Ирония судьбы" – шесть. И так далее. Это просто он производил впечатление благополучного человека, потому что никогда не ныл и не жаловался. Он – человек аристократического духа и манеры поведения. Вот и все.
– Есть такое понятие – шестидесятники. Уже совсем мало остается, к сожалению, людей из того поколения. Недавно ушел от нас Что самое главное объединяло этих людей, как вам кажется?
Ностальгия Таривердиева – по той неизвестной родине, откуда мы все пришли и куда уходим
– А сам Микаэл Леонович об этом в свое время все сказал. Он писал, что ничего объединяющего в этом понятии нет, кроме того, что это было поколение, родившееся, не буквально, а заявившее себя – в шестидесятые годы. Вот я процитирую просто: "И то, что у нас было общее, это компании. Веселые компании и романтизм, полный надежд. Мы не доверяли власти. И все же у нас было ощущение, что кончилось что-то страшное. И наступили новые времена. И что-то обязательно произойдет хорошее. Нас любили, нас знали. Конечно, в нас была доля эпатажа – это был тоже своего рода протест против общепризнанной прилизанности. Но мы не эпатировали своих сверстников, мы эпатировали партийных дедуль. И мы были очень разными. Просто тогда нам все еще казалось, что впереди нас ждет одна только радость". Это были очень разные люди и судьбы этих "растиньяков шестидесятых" сложились очень по-разному.
– Про самый культовый советский фильм, который во многом стал таковым благодаря музыке Таривердиева. Кажется, главная тема его музыки к фильму "Семнадцать мгновений весны" – тоска человека, оказавшегося далеко от Родины. Никакой идеологии, никакого подвига разведчика, а вот именно тоска. Да и, кажется, вообще главная тема музыки Таривердиева – ностальгия. Это так?
– В каком-то смысле – да. Точно – да. Только какая ностальгия, какая тоска? Вот очень точно про такого рода тоску сказал Мераб Мамардашвили: "Вообще-то я должен признаться, что всякая личность в той мере, в какой она выполняет акт, называемый философствованием, конечно, имеет черты шпиона. Всякий философ есть шпион (я, во всяком случае, так себя ощущаю) – только неизвестно чей". Вот ностальгия Таривердиева – по этой неизвестной родине. Хотя мне, например, понятно, что это за родина. И Мамардашвили понятно. Это та родина, откуда мы все пришли и куда уходим.
– Известная история про то, как в юности ему хотелось приехать в родной свой Тбилиси на "мерседесе", в котором сидела бы Лолита Торрес. Он был немного пижоном?
– Ну, кто из тбилисцев не пижон? Это уже не тбилисец! Хотя пижонство, пожалуй, осталось в юности. Просто Микаэл Леонович очень элегантный человек. Не в пижонском, а стильном смысле этого слова.
– Еще про "Семнадцать мгновений". Как Таривердиеву работалось с Лиозновой?
– Работалось Микаэлу Леоновичу с Лиозновой легко, хотя работа была каторжная. Три года. Около трех часов музыки. И музыка в картине создает не только атмосферу, запоминается, но создает образы, создает многомерность смысла, что и делает картину такой многомерной и привлекательной. Не просто шпионской, сюжетной, а человеческой. О человеке и его чувстве.
– Знаменитая сцена встречи Штирлица с женой по кинематографическим меркам вроде бы бесконечная. Почти двести пятьдесят метров, около восьми минут, без единого слова... Как он решился на это?
– А что ему было решаться? Это Лиознова решилась. И не прогадала. Это стало одной из самых выразительных, пронзительных сцен в фильме. Она, кстати, длится 4 минуты 12 секунд. Если говорить о прелюдии, а не о сцене в кафе "Элефант".
– Чем, кстати, закончилась история с использованием музыки из фильма нашими синхронистами на чемпионате мира в Казани?
– Ничем не закончилась. Только в прессе какие-то глупости написали. Перевели стрелки на спортсменов. А что с ними спорить? Да и времени на такого рода споры просто нет. Есть дела поважнее.
– С кем из великих вы сравнили бы музыку Таривердиева – Нино Рота, Эннио Морриконе?
– У нас недавно англичане шикарно издали музыку Микаэла Леоновича в Лондоне. Был широкий отклик по всей Европе, Америке и даже в Австралии откликнулись. Сравнивали Таривердиева и с Морриконе, и с Нино Рота. Я бы не стала его ни с кем сравнивать. Он – Таривердиев. А кто ему близок? В его музыкальных жилах течет кровь Баха, Моцарта, Чайковского, Прокофьева. Из современных ему композиторов ему был близок очень Валерий Гаврилин. Он очень дружил с Родионом Щедриным. Многие годы.
– Не могу все-таки не спросить про ту историю с обвинениями в плагиате – будто музыку к "Семнадцати мгновениям" он заимствовал у француза Франсиса Лея? Как он пережил эту историю? И правда ли, что какую-то роль в том, как эта история развивалась, сыграл КГБ или это миф?
– Вы знаете, как мне надоело отвечать на этот вопрос? Об этом подробно и с документами написано в книге Микаэла Леоновича "Я просто живу" и в моей "Биография музыки". Телеграмму послал Никита Богословский, он в этом признался в одном из своих последних интервью ("Поздравляю успехом моей музыки в Вашем фильме" от имени Лея). Френсис Лей прислал телеграмму – опровержения (что он не посылал никакой телеграммы). В этой истории КГБ не играл никакой роли. С выходом на Лея помог Отар Тенеишвили, который возглавлял тогда "Совэкспортфильм". Вот и все. Стоила эта история многих сил и здоровья.
– Фильм "Ирония судьбы". Весь разобран и на музыкальные, в том числе, цитаты. Таривердиев умел просчитывать такой успех или это все-таки всегда было не совсем предсказуемо?
– Художник, если он художник, он не думает об успехе, когда работает. Об успехе думает недохудожник. Художник – это творец. Он занимается творчеством. И это никогда невозможно предсказать. Хотя когда Микаэл Леонович соединился с Эльдаром Александровичем в работе, за плечами у каждого было много успешных работ.
– В середине шестидесятых Таривердиев провозгласил так называемое "третье направление". Почему ему так важно было найти это новое направление?
– Микаэл Леонович работал только с высококлассными стихами. Поэзию он знал, любил, чувствовал как мало кто в истории музыки вообще. Ему была интересна современная поэзия. Хотя и не только, но современная – особенно. Ему была интересна поэзия не квадратная, а сложная. Он первым обратился к поэзии Вознесенского, Ахмадулиной, Евтушенко, Цветаевой, Поженяна, Мартынова, Винокурова, Кирсанова, Хемингуэя, Ашкенази. Что-то укладывалось в привычную манеру пения поставленными голосами. Что-то нет. Как, например, поэзия Поженяна, Ашкенази, Вознесенского, Хемингуэя. Эта поэзия требовала особого произношения, особой манеры. И ее, вместе со стилем, создал Микаэл Леонович. И вместе с некоторыми исполнителями, которых тоже "отформатировал" он. Камбурова, Беседина-Тараненко, трио "Меридиан". Среди них была одно время и Алла Пугачева. Именно в этой манере требовалось произносить музыкальный текст, в том числе и в "Иронии судьбы". Кто-то остался в этой и с этой манерой, как трио "Меридиан", кто-то сместился в другой репертуар, как Камбурова. Кто-то, как Пугачева, стал произносить этот текст в другой манере (в результате чего и получил просьбу не исполнять больше). Любой стиль требует точной интерпретации. Нужных для него красок. Он тоже есть часть созданной музыки. Баха нельзя играть как Шопена.
– Сегодняшнее наше кино. Таривердиев был бы востребован в нем?
Ощущение надежды, очень важное ощущение местоимения "нас" покинули его. И тогда он ушел
– А он востребован. Много фильмов, где не просто используется его музыка. Она становится частью смысла картины. Я не говорю уже о таких фильмах, как "Сочинение ко дню Победы" и "Исаев" Урсуляка или "Тихие омуты" Эльдара Рязанова. Вот самый свежий пример: фильм Виталия Манского "Родня". Фильм этого года. Был показан на нескольких фестивалях. Тема Микаэла Леоновича "Двое в кафе" стала сквозной темой фильма. Она появляется в совершенно новом контексте. Другого времени, других людей и обстоятельств. И даже другой войны. Виталий написал мне недавно о том, что в рецензиях на фильм отмечают, как удачно вошла в смысл картины эта, казалось бы, уже такая заигранная тема.
– А как, на ваш взгляд, он вообще воспринимал бы нынешнее время? Чувствовал бы его своим?
– Когда-то в одном из интервью я сказала, наверное, точную мысль. Надежда – одна из несущих конструкции мировосприятия, мироощущения Микаэла Таривердиева. В фильме "До свидания, мальчики" фраза из повести Балтера "Впереди, нам казалось, нас ждет только радость" – вот это ощущение надежды, очень важное ощущение местоимения "нас" покинули его. И тогда он ушел. Он не мог жить без надежды. Все его поздние произведения – Симфония для органа "Чернобыль", Концерт для органа "Кассандра", Концерт для альта и струнных в романтическом стиле – это произведения ухода. И ощущение, звукописание художника-визионера картины мира. Которую мы еще не видели тогда. А он видел.
Микаэл Таривердиев, Вера Таривердиева Я просто живу: автобиография. Биография музыки: воспоминания
© М. Таривердиев (наследник), 2017
© В. Таривердиева, 2017
© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017
Издательство КоЛибри®
Микаэл Таривердиев
Я просто живу
Тбилиси – полифонический город
«Разве не заметно, что я – единственный», – отвечаю я, когда меня спрашивают, есть ли у меня брат или сестра.
Синее небо моего детства, небо Тбилиси, жаркое лето, воздух, напоенный запахом южной зелени и настолько густой, что, кажется, его можно резать ломтями. И мама. Мама, которая идет мне навстречу. У меня захватывает дух, я не вижу ее лица – только сияние, исходящее от него.
Дом, в котором я родился, когда-то весь принадлежал нашей семье, вернее, семье моей мамы. Старинный, построенный в виде буквы «П», он всегда казался мне громадным. Когда я увидел его много позже, он показался мне меньше. Или просто я стал взрослым? Это был красивый, даже для Тбилиси, дом в три этажа, с большим двором, в котором был фонтан и огромное тутовое дерево.
От дома к реке спускался парк около километра длиной. Рядом с домом – церковь или, скорее, часовня. В общем, родовое гнездо. Акоповы – фамилия моей мамы – хорошо были известны в Тбилиси. Один из дядей моей мамы был какое-то время городским головой. А еще был беспутный дядюшка. Он считался чрезвычайно легкомысленным и постоянно подвергался осуждению, хотя был человеком вполне безобидным. Когда он загуливал, ехал кутить, то нанимал три экипажа. В одном ехал он сам, в другом ехала его шляпа, в третьем – трость. Даже до меня дошли возмущенные рассказы о его поведении. Странно, но в Тбилиси сохранилось немало людей как бы из прошлого, из старой жизни. Во многом именно они задавали тон в городе даже в советское время. В Грузии слово «товарищ» не вытеснило слово «господин». К старшим часто обращались «батоно». А старые фамилии по-прежнему пользовались уважением.
Наш дом после революции экспроприировали. В парке был построен санаторий, а в самом доме поселили разных людей. Сначала нам оставили три комнаты, потом две, а когда отец с матерью переехали в государственную квартиру, оставшаяся часть семьи ютилась уже в одной.
Кура, шумная, бьющая по гранитным набережным, а там, где их нет, – по отшлифованным камням. Я долго был убежден, что реки бывают только такими. Они просто должны быть стремительными, коварными, с водоворотами, которые таят в себе завораживающую опасность. Конечно, я читал о других реках, но, когда оказался в России и впервые увидел Волгу, я изумился спокойствию и равнодушию огромной массы воды, которая никуда не стремится. И только кинув палочку, я понял, что водяная масса все-таки движется. Это было совсем не похоже на ту горную реку, в которой семилетний мальчишка, каким я себя помню, никак не может устоять на ногах.
Лето. Мама ушла на работу. Отец тоже. Я болтаюсь без дела при Марусе – домработнице, которая жила с нами. Маруся тоже куда-то отправляется, а дворовые мальчишки зовут меня в бассейн. Мне ужасно интересно, ведь это первый настоящий плавательный бассейн в Тбилиси. Мы долго едем на трамвае, но зря – воду спустили, профилактика. Мы бежим к реке, это совсем недалеко. Ребята решили искупаться – в этом месте набережной нет. Стали раздеваться. Сняли рубашки, сняли сандалии, брюки. Прыгнули в воду. И я тоже. Но плавать я не умею. Сказать стесняюсь. Меня несет, но я молчу. Ребята понимают, что происходит, – я среди них самый младший – и начинают кричать. Какой-то незнакомый молодой человек прыгает в воду, подхватывает меня, но выйти на берег тоже не может. И мы плывем вдоль берега. Я помню, что все время спрашивал его: «Вам удобно?» – «Заткнись, не мешай!» – кричал он. Так он проплыл со мной полгорода, от цирка до рынка, наверное, километра полтора, пока не появилась набережная и лестница. Там парень меня вытащил, и мы, мокрые, пошли обратно. Только тогда я действительно испугался. Почему я не сказал, что не умею плавать?
Вернувшись домой, тайно высушил одежду. Ночью мне стал сниться бурный поток. Вода меня несет, а я тону, тону. Я не спал несколько дней. У меня поднялась температура. Мама допытывалась, в чем дело. Но я молчал. Уже потом она случайно узнала об этой истории.
А к Марусе по субботам приходил солдат. Он сидел на кухне и пил чай. Это вызывало во мне живейшее любопытство. Как-то в субботу Маруся повела меня в Парк культуры и отдыха. Там только что построили парашютную вышку. Здоровенную. Она привела меня в абсолютное исступление. Я до сих пор помню это совершенно сумасшедшее желание прыгнуть с вышки. Но как это сделать втайне от Маруси? Тут как раз очень кстати появился солдат и стал весело болтать с нею. Я же, выпросив немного мелочи на мороженое, оказался у кассы парашютной вышки.
– Мне билет, – протянул я гривенник.
– Нет, мальчик, нужно взвеситься, – ответила кассирша.
Я взвесился.
– Можешь. – Билет мне был продан.
Я побежал к лестнице. Но чем выше я поднимался, заглядывая через решетки вышки, чем дальше от меня удалялась земля, тем меньше мне хотелось прыгать. И я стал уступать дорогу тем, кто поднимался за мной. И все-таки я поднялся. Когда взглянул вниз, душа ушла в пятки. Нет, не в пятки. Душа целиком влезла в горло. В животе стало холодно, а сердце стучало в глотке, в носу, в ушах, в глазах. Но не в пятках. И я опять не говорю: «Я не хочу». Я позволяю служителю надеть на меня брезентовые лямки. Огромный раскрытый парашют сам тянет меня к барьеру. Барьер распахивается, меня выбрасывает, и я, как куль, ухаю вниз. Лечу камнем, пока стропы не натягиваются, и зависаю в нескольких десятках метров над землей. Веса не хватает, чтобы приземлиться, – мне всего пять лет. Я вижу, как моя Маруся бегает вместе с солдатом внизу, все такое маленькое-маленькое, люди кричат. Я подтягиваюсь на руках и все-таки постепенно спускаюсь. В голове – одна мысль. Чтобы Маруся не сказала маме. Об этой истории мама узнала через много лет.
А вот об истории с пистолетом так никто и не узнал. У меня был друг Игорь Агладзе (Агладзе – известная в Грузии фамилия, отец Игоря был инженером, дядя – президентом Академии наук Грузии). Как-то мы с ним были у меня дома. Одни. И вдруг обнаружили ключи от ящика отцовского письменного стола. Движимые любопытством, открыли и увидели настоящий браунинг! Отдельно лежала кобура и начатая пачка патронов. Удержаться от того, чтобы не пострелять, мы не могли. Мы помчались на чердак – наша квартира была на последнем этаже, – забрались на крышу и, как сейчас помню, выстрелили в водосточную трубу. Один раз он, один раз я. Что началось! Свистки, суета, мы мигом спустились домой, почистили пистолет подсолнечным маслом, отстрелянные гильзы спустили в унитаз. Тут-то и раздался звонок в дверь. Дело в том, что наш дом находился на улице, по которой ездил на работу и с работы первый секретарь ЦК Грузии Чарквиани. Перед тем как должен был появиться Чарквиани в своем роскошном «ЗИС-110», улица заполнялась людьми, энкавэдэшниками. Именно в такой момент мы и затеяли стрельбу.
– Не слышали ли вы стрельбу? – спросили появившиеся в дверях люди в черных костюмах.
– Нет, – ответили мы. – Кажется, хлопнула хлопушка.
– А кто дома из взрослых?
– Никого.
Они прошли в квартиру, все осмотрели, убедились, что никого нет, и ушли, убежденные, что семилетние мальчишки стрелять не могли. Что было бы с отцом, если бы они нас заподозрили!
В городе появлялся запах арбуза. Свежего арбуза. Это шел снег. Снежинки таяли на лету, асфальт покрывался дождевой пленкой. Ужасно обидно! Но иногда все же снег покрывал землю, вечнозеленые деревья. Это был праздник! Мы высыпали на улицу, тащили запрятанные по чуланам санки, веселье продолжалось до первых солнечных лучей. Снег исчезал. Но весной все вновь становилось белым – цвели вишни. И сирень, огромное количество сирени. Ужасно любил праздник Первое мая. Черешню продавали прямо на улицах. Гроздья черешни, нанизанной на палочки, как виноград. Мороженщицы, веселые, в чистых белых халатах, с повозками на двух колесиках, с ручкой.